01.07 Долгая ночь
Сознание возвращалось постепенно.
Сначала холод. Холод, который пробирает до костей, холод, идущий от сырой земли, и ещё другой, то, что гнездится внутри, холод пустоты, холод отсутствия. Потом звуки: стук дождя по деревянным планкам, шумные порывы ветра, его собственное дыхание в темноте.
И что-то ещё.
Дыхание двоилось, словно он ощущал вдохи, которые принадлежали не ему. Будто второе сердце билось рядом с его собственным. И ещё боль, не сильная, но неотступная, как и холод, одновременно снаружи и изнутри.
Моран открыл глаза. Изогнутые борта корабля, обломки досок, слабое оранжевое свечение догорающего костра, узкий пролом в стене. Судя по полумраку снаружи, солнце уже зашло. Солнце уже зашло, значит, войд стих, значит…
Косс был ещё жив. Он слышал его дыхание, слышал его присутствие. Облегчение волной накатило на него. Он не понимал до конца, что произошло, не знал, что делать дальше, но, по крайней мере, он не остался здесь один, не остался один, не один…
Какое-то незнакомое, новое ощущение, будто эхо его облегчения, приглушённое расстоянием. Отражение?
Моран попытался встать, слишком быстро, в глазах потемнело, и он снова отчётливо услышал этот двоящийся пульс. Пришлось опереться рукой о стену, чтобы удержать равновесие. Он застыл, ощущая, как впивается в ладонь шершавая доска, сосредоточился на том, чтобы дышать спокойнее, но это чувство раздвоенности не проходило.
Он ощущал дыхание Косса. Не слышал или видел, а ощущал каждый вдох и выдох, и напряжение, и пространство между ними, и пустоту внутри, и холод, но больше всего боль — глухую, тянущую, окутывающую всё тело.
Это не его боль. Это Косс.
Граница между ними стиралась, истончалась, грозила исчезнуть полностью. На мгновение Моран перестал разделять ощущения, перестал понимать, где чьё сердцебиение, где чьё дыхание, где чья боль…
Он ударил ладонью по деревянным планкам, сосредотачиваясь на том, как неровная поверхность впивается в кожу. Это была его ладонь. Его боль. Чёткая, резкая, совершенно отдельная. Ощущение раздвоенности исчезло, и он снова почувствовал границу.
Но они всё равно оставались связаны.
Он осторожно вдохнул — дым догоравшего костра, прохладный воздух, насыщенный ещё острым привкусом магии — что бы ни произошло, следы этого ещё висели в воздухе. Моран попытался сосредоточиться на этих ощущениях, понятных и конкретных, а не на волне новых, грозивших затопить его сознание.
Что я сделал?
Теоретически, он понимал. Он отдал Коссу часть своей энергии, своей жизненной силы, окружив ей его гаснущий свет, отдавая достаточно, чтобы он смог пережить войд. Он помнил момент, незадолго перед тем, как он потерял сознание, когда их энергии переплелись, соединились, каким бы невозможным это ни казалось.
Но этого — этого постоянного ощущения чужого присутствия, двойного сердцебиения, чужой боли — этого он не ожидал.
Вероятно, следовало догадаться раньше. Он не просто отдавал энергию. Он отдавал нечто большее, пытаясь удержать ускользающую жизнь.
От костра остались лишь мерцающие угли. Моран сел напротив Косса, прислонившись к выгнутым доскам борта, и попытался собрать свои мысли в какое-то подобие плана.
Мир по-прежнему запечатан. Войд окончился с закатом — воздух изменился, исчезло то давящее напряжение, которое не отпускало весь день — но на то, чтобы все течения восстановились, понадобится время. К рассвету, наверное. Или вскоре после него. Тогда он сможет оценить, куда проще всего добраться.
Перекрёсток. Надёжнее всего направиться туда. Старый Шахар найдёт кого-то, кто сможет помочь, или, по крайней мере, скажет, где искать. Искать кого-то, кто разбирается в магии энергий, жизненной силе, магических связях, отчаянных ритуалах, совершенных теми, кто понятия не имеет, что делает…
Он заставил себя сосредоточиться на ближайших вопросах. Маршрут. Этот лоскут, с озером, был связан с каким-то ещё. Он попытался вспомнить ту схему связей, какой она была до войда. Три стабильных соединения. Или четыре. Одно — с изолированным, тупиковым поселением; другое — безлюдный лесной мир; но ещё был более тонкий, но возможный путь — к более обжитому лоскуту, через который проходил торговый путь. Если пробраться туда, до Перекрёстка останется три перехода.
Он нашёл решение, увидел нужный маршрут, но это не приносило привычного удовлетворения. Слишком много неизвестных. Даже если Косс будет в сознании, даже если связи восстановятся в прежнем виде, даже если ему удастся открыть достаточно надёжный портал отсюда... три перехода подряд — это слишком много.
Придётся всё-таки потратить кристалл, драгоценный запас энергии. Пробить прямой путь прямо к Перекрёстку. Собственных — оставшихся — сил на это у него не хватит, и что-то подсказывало, что возможности восстановить силы в ближайшее время не будет. Скорее наоборот.
Мысли сами собой вернулись к продумыванию маршрута. Прокладывать прямые пути вместо того, чтобы использовать существующие течения, приходилось не так уж часто, и теперь он перебирал в памяти всё, что нужно было учесть, чтобы не потратить кристалл впустую. Расположение потоков, каким оно было. Соседние лоскуты. Как на течения может повлиять войд. Это всё, по крайней мере, было понятно. Понимание успокаивало.
Внезапно вспыхнула боль — острая, чуждая.
Моран охнул, прижав руку к груди, заставляя себя дышать ровнее. Это снова была не его боль, не его рана, но ощущение оглушало, словно внутри разгорался злой, ядовитый огонь.
Он посмотрел на Косса. Он лежал всё в той же позе, по-прежнему без сознания. Его дыхание стало более напряжённым, словно каждый вдох давался ему с усилием. В полутьме Морану показалось, что его кожа приобрела сероватый оттенок.
Боль вспыхнула снова — сильнее, и Моран успел осознать, насколько она не похожа на обычную, знакомую боль от раны или удара. Это было ощущение, идущее изнутри, неправильность, столкновение энергий, которое перерастало в грызущую, неотступную боль.
Моран перебрался поближе к Коссу; двигаться было трудно, тело казалось тяжёлым, словно боль, которая прорвалась в сознание только сейчас, уже какое-то время отнимала силы и у него. Он опустился на песок рядом, прислонившись к выгнутому борту, плечом почти касаясь Косса. Достаточно близко, чтобы снова повеяло холодом.
Моран закрыл глаза, сосредоточившись на той энергии, которая связывала его и Косса, так же, как всегда ощущал потоки, которые связывали порталы. Эта связь была в чём-то похожа — течение энергии, переплетение света и тени, соединившее их. Через этот поток он отчётливо ощущал: пульс, холод забытья, и ещё — теперь он мог присмотреться к этой боли, попытаться понять её природу. Он проследил это ощущение, заставляя себя не отводить от него мысленного взгляда, и смог различить его источник: свет и тень, которые оказались рядом, но не смешивались, как масло и вода, пересекались, сталкивались друг с другом, и каждый раз, когда это происходило, вспыхивала боль.
Моран видел острые края этой боли, колючие грани оставшегося света, и сделал первое, что пришло ему в голову — положил руку Коссу на плечо и попробовал отдать ещё немного своей энергии, тени, чтобы укутать ей эти острые края, смягчить столкновения.
От боли перехватило дыхание. Косс застонал — или это был он сам? — и Моран отдёрнул руку.
Нет, это делает только хуже.
Он ощутил, как его собственное сердце начинает сбиваться с ритма, ощущение раздвоенности мешало сосредоточиться, но ему показалось, что он замечает что-то ещё. В этом движении энергии, в этих столкновениях, была какая-то закономерность, и если он поймает её…
Моран снова положил руку на плечо Косса, и зримый мир вокруг него выцвел, а течения энергии стали ярче. На этот раз вместо того, чтобы пытаться что-то исправить, Моран просто прислушался.
Свет и тень, которые переплетались, кружась, сталкивались, пересекались, каждый раз будто высекая искры, но в этих переплетениях было не только противостояние, было что-то ещё. Не соединение, нет, но хотя бы сосуществование.
Он не мог отменить того, что сделал — он подозревал, что это теперь в принципе невозможно. Но, быть может, если он попытается сгладить эти столкновения? Сделать так, чтобы они не были такими болезненными. Чтобы этим энергиям не приходилось бороться.
Он понял, что нужно сделать, но это всё равно было непросто, всё равно что пытаться заставить волны успокоиться силой мысли. Каждый раз, когда он пытался сконцентрироваться, внимание ускользало — эти потоки он не мог контролировать. Но он мог направить энергии так, чтобы они текли рядом, по одним и тем же путям.
Что-то изменилось. Боль не исчезла, но она стала слабее, превратилась из ядовитого пламени в тихий шёпот. Косс вздохнул свободнее. Моран по-прежнему не до конца понимал природу происходящего — что вообще он сделал, что происходит сейчас — оставалось только полагаться на чутьё, на способность ощущать и направлять энергию. Он сосредоточился, пытаясь повторить это снова, и еще раз — увидеть обе энергии, дать им пространство, в котором они смогут течь, не сталкиваясь. Он сидел неподвижно, пока не ощутил, как в глазах начинает темнеть от напряжения, и только тогда отпустил потоки, наблюдая за тем, как они обретают новое равновесие.
Промелькнула неприятная мысль, что на самом деле он ничего не исправил, он только выиграл немного времени, тень и свет столкнутся всё равно, и Косс был прав, когда сказал, что его тело всё равно не примет эту энергию. Но сейчас он ничего больше не мог сделать. Он касался плеча Косса, чувствуя энергию, которая связывала их, его ровное дыхание, эхо его пульса. Он почти убедил себя, что опасность позади.
Нужно было встать, снова разжечь огонь, ещё раз продумать маршрут. Но сначала — хотя бы немного отдохнуть. Усталость, его собственная и Косса, делала тело тяжёлым. Он прислонил голову к деревянным планкам, прикрыл глаза, ещё сопротивляясь сну. Косс был всё ещё здесь, и это давало ему надежду. За первые годы после того, как он отправился в путь, он привык к одиночеству, убедил себя, что оно его устраивает. Но потом появился Косс, и за время их странствий он совершенно забыл, позволил себе забыть, каково это, встречать рассвет одному, одному уходить из пустого мира.
И понял, что готов на всё, чтобы не остаться одному здесь, в одиночестве, среди мёртвых камней и деревьев. Его рука лежала на плече Косса и, погружаясь в дремоту, он слышал, как их дыхание выравнивается в общем ритме, как он снова перестаёт различать, где чьё дыхание. Он помнил, что впереди ещё долгая ночь, но он позволил себе закрыть глаза, позволил себе передышку, потому что знал: он сделает всё, чтобы не встречать рассвет в одиночестве.
Какое-то время он так и сидел рядом с Коссом, в полумраке, а мысли кружили вокруг того, что было дальше. Нужно будет проложить путь. Лучше всего, до Перекрёстка, он надеялся, что получится, что нестабильный поток не вынесет их куда-то ещё. Нужно будет найти целителя. Причём такого, который поймёт о произошедшем больше, чем он сам понимает сейчас. Наверное, Шахар знает кого-то, или знает кого-то, кто знает. Нужно будет объяснить… объяснить Коссу, почему он сделал то, что сделал. Нужно…
На этот раз он ощутил эхо боли Косса раньше, чем заметил его реакцию.
То же, что и раньше, только сильнее. Снова дыхание сбивается с ритма, снова боль, идущая изнутри. Моран открыл глаза, пытаясь отогнать остатки дремоты. Косс лежал всё так же неподвижно, привалившись к выгнутому борту, безвольно наклонив голову, но теперь Моран видел кое-что ещё: по его телу время от времени пробегала мелкая дрожь, неприятно похожая на волны войда. И ещё то, что он ощущал через их связь...
Нет, не так, никогда, нет…
Не слова, даже не связные мысли, чистое ощущение, грозящее захлестнуть его целиком. Будто он пытается удержать в руках холод и огонь одновременно, понимает невозможность этого, понимает неправильность, чувствует, как и то, и другое обжигает руки, и всё равно пытается, зная, что это безнадёжно...
Дыхание Косса стало поверхностным, быстрым, каждый вдох словно запинался, словно ему приходилось делать усилие, чтобы вдохнуть. К холоду, который Моран уже почти перестал замечать, примешивалось новое, более пугающее — притяжение, будто он — или Косс? — стоит слишком близко к краю, так близко, что чувствует притяжение пустоты.
— Нет, — произнёс он, сам толком не зная, зачем говорит это вслух. Он подвинулся ближе к Коссу, всмотрелся в его лицо. — Нет, ты не посмеешь. Нет, я не проделал всё это просто для того, чтобы теперь…
Ещё один приступ. Косс вздрогнул, напрягаясь всем телом, и Моран ощутил то, что происходило в его сознании. Как будто ткань медленно истончается, нить за нитью, пока не превратится в сплошную прореху. Как лёд покрывается трещинами, которые множатся и множатся, расходясь в стороны, пока не останется ничего, кроме осколков, которые уносит тёмная вода. Сознание Косса, его сущность, словно распадалось на отдельные фрагменты.
Морана окатила холодная паника. Что, если всего, что он сделал, оказалось недостаточно? Что, если он только оттянул неизбежное, дал Коссу ещё несколько часов — наполненных болью часов — за которыми всё равно всё то же падение в пустоту? Что, если…
Он тряхнул головой, заставляя себя думать вопреки отчаянию. Он может понять, что происходит, может почувствовать, один раз ему уже удалось помочь… Он закрыл глаза и снова направил своё восприятие в ту связь, которая соединяла их, попытался увидеть...
От хрупкого равновесия, структуру для которого ему удалось создать в прошлый раз, не осталось и следа. Тень и свет сталкивались снова — сильнее, ярознее, теперь отчётливо враждебно. Ему показалось, что свет — оставшийся свет, как бы немного его ни оставалось, вспыхивал ярче, пытаясь изгнать тень, избавиться от неё, хотя ее энергия была тем, что удерживало его по эту сторону жизни.
Косс застонал, и Морана опять пронизало ощущение раздвоенности, будто это его тело противоположные энергии грозили разорвать изнутри.
Моран обхватил Косса за плечи, придерживая, чтобы он не ударился во время очередного приступа. Теперь даже без этой странной связи он ощущал каждую волну боли, проходившую по его телу, и эти ощущения смешивались с эхом, которое он тоже не мог не ощущать.
— Не надо, — прошептал он, понимая, что Косс, скорее всего, всё равно не слышит. — Не сопротивляйся тени, пойми…
Но тело Косса не могло принять тень, не понимало, что враг, с которым оно пытается бороться, это на самом деле и есть спасение.
Моран попытался повторить то, что делал до этого — создать пространство, в котором эти энергии смогут существовать, но равновесие распадалось, стоило только отвести взгляд. И с каждой волной сознание Косса соскальзывало всё ближе к краю, за которым был не сон, не забытьё, а небытие. Он попытался передать спокойствие, хотя бы как-то смягчить это противостояние энергий, но это было всё равно что пытаться уговорить бурю. Свет снова и снова вспыхивал, пытался сопротивляться, расходуя впустую жизненные силы. Отнимая их у Косса.
Моран понял, что происходит — и что делать — и от этого осознания его пробрала дрожь.
Косса убивал его собственный свет. Не тень — она ощущалась стабильной, она пыталась стать его частью — но оставшийся свет Косса пытался остаться чистым, даже если его тогда не хватит, чтобы поддерживать жизнь.
Моран крепче обхватил Косса, прижимая его к себе. То, что он сейчас собирался сделать…
Он почувствовал себя убийцей.
Уже не просто попытка спасти. Не исцеление. Тот свет, который был сутью Косса — он собирался притушить его, сделать слабее, пусть даже это противоречило не только обещанию, которое он дал, но и всему, что было сутью Косса.
Но если он этого не сделает…
Снова боль — Косс дёрнулся, так резко, что ударился бы о доски борта, если бы Моран его не придерживал — и тут же обмяк в его руках. Моран слышал его неровное дыхание и чувствовал, как разрастается холодная пустота — и на этот раз, поскольку они были связаны, эта пустота поглотила бы и его.
— Прости, — прошептал он. — Может быть, ты меня простишь…
Он сконцентрировал свою энергию, тень, и направил её Коссу, на этот раз не пытаясь поддержать жизненные силы или найти равновесие. Он направил её туда, где свет вспыхивал ярче всего, где он вспыхивал и сопротивлялся.
И попытался его погасить.
Это было невыносимо, видеть, как пламя колеблется, уменьшается, будто он заливает костёр водой. Свет Косса не хотел гаснуть, он пытался сопротивляться, но энергии тени было попросту больше. Моран оплетал свет сетью тени, усмирял его, приглушая, заставляя его гореть спокойнее — и пытаясь не погасить его до конца.
Неправильность происходящего грызла его изнутри, но другого выхода у него всё равно не было.
Я отнимаю у него самую его суть. Я меняю то, кем он является…
Но Коссу определённо становилось легче.
Неровное пламя, которое тратило энергию впустую, теперь горело ровнее. Свет не погас, но стал бледнее, спокойнее, и тень теперь могла спокойно оплести его, отыскать своё место, поддерживать жизнь Косса, а не противостоять его сущности. И больше не казалось, что их обоих вот-вот затянет в пустоту.
Некоторое время он так и сидел рядом с Коссом, обхватив его за плечи. Слышал, как его дыхание становится ровнее, как ощущение падения сменяется пусть и забытьём, но более ровным. Понятным. Стабильным.
Потом Косс пошевелился в его руках и прошептал, едва слышно:
— …холодно…
У Морана заныло в груди. Дело было в промозглой ночной сырости, которая пропитывала воздух? Или Косс, даже без сознания, чувствовал, что произошло? Холодную тень там, где раньше были тепло и свет?
Он не знал ответа. Его мысли снова и снова возвращались к тому, что он сделал. Косс заставил его дать это обещание, потратил те силы, которые у него ещё оставались, чтобы объяснить своё решение.
И Моран посмотрел ему в глаза и пообещал. И в тот момент он даже верил, быть может, что сдержит слово. Или что времени хватит, и это всё вообще окажется неважным.
Он врал себе.
Но что ему оставалось делать? Он просто не мог, не мог смотреть, как Косс умирает, а теперь, когда они оказались связаны, он не мог отпустить Косса, потому что его гибель утянула бы с собой и его самого.
Получается, всё сводилось к самосохранению?
И к одиночеству. К тому разъедающему изнутри, подавляющему чувству, которое он научился называть свободой. Он позволил себе его забыть. Позволил себе привыкнуть, привязаться к другому человеку. И теперь был готов на всё, чтобы не вспоминать те годы снова.
Косс пошевелился, и Морана тут же пронизала паника. Эхо того, что чувствовал Косс: смутное ощущение боли, словно дурной сон — не разрушительное противостояние энергий, что-то менее опасное, и всё же. В лице Косса проступило напряжение, веки дрогнули. Он… видел сон? Нет, что-то другое. Моран прислушался и понял: Косс тоже чувствует то, что чувствует он. Связь работала в обоих направлениях, и он видел отражения собственной тревоги, вины, сомнений. Чувствовать ещё и это, ещё и отголоски мыслей Морана, ему сейчас было совершенно ни к чему. Получается, теперь он причиняет ему боль, просто находясь рядом и утопая в чувстве вины? Но что он мог с этим сделать? Он попытался ограничить собственные эмоции, как-то сдержать их. Мысленно возвести стену между своими чувствами и тем потоком энергии, который соединял их. Но он был слишком измотан, и, даже если такое было в принципе возможно, в чём он тоже сомневался, его концентрации сейчас на это не хватало.
Нужно перестать думать об этом. Нужно думать о чём-то ещё. Но о чём? Все мысли возвращались к тому, что он сделал. К тому, о чём Косс спросит его, когда очнётся — здесь он не позволял себе никаких «если» — но мысль о том, будет ли вообще кому спрашивать, что вообще осталось от памяти, от личности Косса, тоже не отпускала его, как бы он ни старался её отогнать.
Косс застонал, повернул голову и прошептал, так тихо, что Моран не услышал бы, если бы не сидел совсем рядом:
— …обещал…
У Морана перехватило дыхание. Он всмотрелся в лицо Косса в поисках признаков пробуждения, любого проблеска сознания. Ничего. Всё то же неровное дыхание, плотно сжатые веки, эхо его собственных тревог... Он понимал? Мог ли он, даже без сознания, ощутить, что с ним произошло, что сделал Моран — пусть даже он не мог проснуться, не мог возразить, не мог…
Эхо ощущений Косса заставило его вздрогнуть. Он должен перестать думать об этом. Он заставил себя дышать спокойнее, сосредоточившись на том, чтобы считать вдохи и выдохи, и ни на чём больше. Стало немного легче, но он всё равно оставался слишком близко. Подумалось, что дело просто в расстоянии, что именно поэтому эхо слышно с такой невыносимой ясностью. Для Косса сейчас его присутствие — пропитанное виной, сомнениями, страхом — было всё равно что прикосновение к незажившей ране.
Он осторожно уложил Косса, убедился, что тот дышит спокойно и ровно, сам сел чуть поодаль, насколько позволяло их тесное укрытие. Как будто стало легче дышать, да и Косс выглядел спокойнее. Связь между ними не исчезла, не стала слабее — похоже, она теперь никогда не исчезнет — но перестала быть такой обжигающе отчётливой. Ему стало легче — и он надеялся, что и Коссу тоже — по крайней мере, если эхо его не обманывает...
Моран уселся у противоположной стены так, чтобы держать Косса в поле зрения. Он начинал привыкать к тому, что не обязательно смотреть на него, чтобы понять его состояние. Попытался сосредоточиться на дыхании, на стуке дождя по доскам — который, кажется, постепенно стихал — на чём угодно, кроме того, что произошло и что их ещё ожидало. О том, что он одновременно и спас, и уничтожил.
Получалось не очень. Стоило только ослабить внимание, поддаться слабости, и все эти мысли обрушивались на него снова — и он ощущал их эхо в сознании Косса, как волны, которые ударялись о берег и откатывались назад, возвращаясь к нему. Смутная тревога, эхо кошмарного сна… нужно было успокоиться, хотя бы ради того, чтобы не прибавлять к боли Косса ещё и свою.
Слова всплыли в памяти непрошеными — старинные строки, мелодичные, отполированные поколениями повторений. Он даже не сразу понял, что произносит их вслух.
*Высоко в ветвях, где ветер гуляет свободно, где птицы вьют гнезда из света;
Высится дом, сплетен из лучей, соткан из утренних зорь
Кто живет наверху, видит с высоты все пути, все края, все нити
Открывает дороги, знает пути, зажигает огонь.
Не то заклинание, не то молитва, а может быть, и то и другое, он никогда особо не задумывался о разнице, потому что настоящей магии тут всё равно не было. Просто слова… У его народа было множество песен, часто они звучали вечерами вокруг костра — утешение, попытка привлечь удачу, память о чём-то прошлом, как будто отголоски мира, где магия слова и правда существовала.
Он давно в это не верил, и думал, что давно забыл. Ещё до того, как отправиться своим путём, он перестал тратить время на то, чтобы их слушать.
Глубоко под корнями, где земля становится тьмой, а тьма становится глубже,
Там хранятся сны, которые не сбылись, лоскуты у которых нет краев.
Но теперь слова почему-то всплывали в памяти. Знакомый ритм. Фразы, которые вспоминались будто сами собой. И занимали его ум в достаточной степени, чтобы мысли не начали снова ходить по кругу.
Туда спускаются за тем, что не должно было сбыться, за забытым и за потерянным,
Оттуда слышен зов того, что не должно возвращаться, не должно становиться, не должно умирать.
Он шёпотом повторял строку за строкой. Он не думал об их смысле, просто позволил себе погрузиться в ритм и звук.
У подножия древа, где ровно ложится тень, где ясен свет и чист ветер,
Высится дом, куда приходят дороги, откуда идут пути…
Он уже не был уверен, что помнит правильно, кажется, он всё-таки путал что-то и переставлял слова местами, но это было не важно. Пока этого хватало, чтобы заставить вину молчать. Чтобы не дать ему утонуть в сомнениях, чтобы вот то, что он чувствует, не задевало Косса.
Где сплетаются нити, где ткется время, где зашивают прорехи…
Он слышал — и чувствовал — как дыхание Косса становится ровнее, как неровное забытьё всё-таки сменяется спокойным сном. Так что Моран продолжал шёпотом повторять древние вирши, удивляясь тому, что они до сих пор сохранились в его памяти. Позволял словам заполнить то пространство в его душе, где теснились вина и страх, протягивая нить из слов через самую тёмную часть ночи, когда ему оставалось только ждать и пытаться не прибавлять ещё больше боли к тому, что он уже сделал.
Слова начали сливаться друг с другом, Моран то и дело слышал свой голос будто со стороны, замечая, как он становится всё тише. Усталость превращалась в груз, который давил на плечи, она убеждала передохнуть хоть немного, веки становились тяжёлыми. Он пытался сопротивляться. Спать было нельзя. Он должен следить — вдруг Коссу снова станет хуже. Но ритм этих слов, накопившаяся усталость, ровное дыхание…
Он запрокинул голову, прислонив её к дощатому борту. Он решил, что всё-таки можно закрыть глаза на несколько минут, просто дать им отдых, пока всё спокойно, пока кругом глубокая долгая ночь…