02.02 Границы
Косс просыпается незадолго до рассвета. Не потому, что отдохнул достаточно, а из-за смутного беспокойства, которое не даёт погрузиться в сон. Тело кажется тяжёлым, он ещё не до конца восстановил силы, но оставаться в неподвижности невыносимо.
Он слышит ровное дыхание Морана, спящего на второй кровати. Эхо — неясные, приглушённые отголоски эмоций, смутные обрывки сновидений, которые ничего не значат, если не пытаться к ним прислушаться. Это самое близкое подобие тишины, самое близкое подобие одиночества, на которое он теперь может рассчитывать.
Косс осторожно садится, прислушивается к себе. Встаёт, накинув на плечи одеяло, и подходит к окну. Он способен держаться на ногах без посторонней помощи, и это хотя бы немного утешает.
За окном постепенно начинает светлеть. Перекрёсток просыпается. Несколько ранних путников проходят по направлению к портальной площади, на противоположной стороне улицы купец открывает лавку. Небо из тёмно-серого становится серо-голубым.
Взгляд Косса падает на его собственное отражение в стекле. Несколько секунд он будто не узнаёт лицо, которое смотрит на него из-за стекла. Что-то не так. Впрочем, за прошедшие сутки "что-то не так" стало для него привычным состоянием. Лицо выглядит усталым, но черты остались прежними. Глаза отражения скрыты тенями, но даже в неясном предрассветном свете они кажутся странными. Наверное, говорит себе Косс, это просто сумерки. Угол зрения. Усталость. Игра теней.
Но холодное ощущение неправильности всё равно сжимает сердце.
Он отворачивается от окна и окидывает взглядом комнату. Находит то, что ему нужно. На стене, ближе к двери — небольшая полка с мелочами, которые могут пригодиться постояльцу. Короткая свечка. Кусок мыла, завёрнутый в тряпицу. И дешёвое зеркальце, треснутое, потёртое, но чистое.
Он берёт его, усилием воли сдерживая дрожь в руках. Подходит ближе к окну, ловя свет разгорающегося снаружи дня.
И видит.
Его глаза всегда были тёмно-зелёными. Мама говорила — зелёные, как лес. Ему нравилось представлять лес весной, новые листья и молодую поросль, которая тянется к свету.
В зеркале он видит: теперь они выцвели. Стали бледными, серо-зелёными, как засохший мох на камнях. Как будто из них исчезла жизнь.
Он смотрит в зеркало, на этого незнакомца с тусклыми глазами. Проводит рукой по зеркалу, по очертаниям, в которых уже не узнаёт себя. Выцветшие глаза — невозможные, невыносимые — смотрят на него в ответ.
Последнее доказательство. Подтверждение того, что он никогда уже не будет прежним. Нет, не последнее. Есть ещё одно.
Он опускает взгляд на запястье. На вышитый бисером узор, который всегда помогал ему понять собственное состояние. Вчера бисерины были почти белыми — лишь при ярком солнечном свете удавалось разглядеть узор. Теперь он видит, что понемногу их цвет начинает восстанавливаться, становится более насыщенной. Но не прежней. Некоторые части узора будто пропитал серый дым. Кое-где бисерины потемнели изнутри, словно в них проросла тень. Его энергия восстанавливается. Но это больше не его энергия.
Он снова ощущает весь вес случившегося, всё то, о чём он пытается не думать. Он не просто устал, не просто ещё не до конца восстановил силы — он стал другим. Свет, который всегда был его сутью, сгорел, и его место заняла тень, о которой он не просил. Он даже огонёк теперь зажечь не может, не ощутив, как тень пронизывает его.
Злость вспыхивает внезапно, остро, так что он не успевает её погасить.
За спиной он слышит движение, шумный вдох. Моран.
— Косс? — голос звучит сонно, но растерянность тут же уступает место настороженной тревоге. — Что такое?
Он хочет крикнуть Морану, чтобы тот оставил его в покое. Он хочет разбить зеркало. Он хочет выцарапать эти неправильные, невозможные, чужие глаза.
— Ничего, — ровно отвечает он, не оборачиваясь. Аккуратно кладёт зеркало обратно на полку. — Просто неприятный сон. Спи.
— Я почувствовал эхо… будто ты...
— Я же сказал, всё нормально.
Молчание. Он тоже слышит отголоски: вина и стремление помочь, делать хоть что-то, чтобы им обоим стало легче.
— Просто усталость, — отвечает он, так же спокойно, так же не оборачиваясь. — Сам понимаешь.
Эхо: желание переспросить, добиться ответа. Не любопытство, забота. Это ещё хуже.
— Ладно, — наконец, тихо соглашается Моран. — Если тебе что-то будет нужно…
— Хорошо.
Косс понимает, что ему, в общем-то, и не надо спрашивать, в чём дело. Потому что им теперь всё равно ничего не скрыть.
Косс видит во сне войд.
Свет отступает, и ему на смену приходит холод, расползается по его телу, как лёд, сковывающий воду, разрастаясь, пока не поглотит её всю. За ним следует пустота — терпеливая, неизбежная, всепоглощающая.
Но даже в этом сне он не может остаться один. С его обрывочными воспоминаниями переплетаются другие: беспомощность, отчаяние, невыносимая память об одиночестве, страх потери.
Точка зрения смещается. Косс видит фрагменты, которых до этого не помнил, может быть, он тогда был без сознания. Видит собственную боль. Собственную смерть.
Чувствует, как в его сознание вторгается тень. Чувствует собственную боль, вину и надежду Морана; ощущения переплетаются, и он перестаёт понимать, кому они принадлежат и кто он в этом сне.
Он резко просыпается и слышит, что на противоположной стороне комнаты Моран проснулся тоже. Оба не говорят ни слова. Оба чувствуют, что кошмар принадлежит им обоим.
Ближе к рассвету кошмар возвращается снова, и эхо становится ещё сильнее. Каждый раз, когда один из них возвращается в этот сон, отголоски кошмара доносятся до другого и делают его сны ещё холоднее и темнее. Кошмары для Косса не в новинку. Но раньше ему не приходилось видеть случившееся чужими глазами. Эта память должна принадлежать только ему, но вместо этого превращается в ночной кошмар, разделённый на двоих.
На следующий день Хейва даёт им какой-то отвар, чтобы спать без снов. Говорит, им обоим нужно отдохнуть, не проваливаясь в память о пережитом.
Отвар горький и действует быстро, и Косс даже рад провалиться в бесформенную тьму, где нет ни памяти, ни эха. Он старается не думать о том, что даже сны теперь ему не принадлежат.
Косс остаётся в комнате один, когда Моран спускается вниз обсудить что-то с Шахаром — тот предложил им остаться на несколько дней, задаром, пока они не решат, что делать дальше. Он ждёт, пока расстояние не приглушит отголоски, чтобы он мог хотя бы сделать вид, что остался один. Он садится на кровати и снова пытается собрать свет в ладони. На этот раз огонёк горит стабильнее — слабый, неровный, но всё же послушный его воле. Когда-то он мог удерживать десяток таких, освещая путь себе и другим. Теперь его с трудом хватает на то, чтобы удерживать этот слабый огонёк хотя бы минуту.
Умом он понимает, что ещё не полностью восстановил силы после войда. Что часть его магии ещё может вернуться.
А ещё каждый раз он ощущает присутствие тени. Каждый раз, протянув руку за светом, он натыкается на холодную тьму, и она переплетается со светом всё теснее. Хейва говорит, ему всё равно придётся научиться. Моран говорит, что бесполезно пытаться не замечать то, что уже стало его частью. Возможно, позже он даже с этим согласится. Но пока он не может себя заставить. Когда от напряжения начинает звенеть в ушах, он позволяет огоньку погаснуть.
Моран пытается приспособиться, как и он сам. Пытается понять, как держаться на расстоянии хотя бы в каком-то смысле. Иногда это помогает. Эхо становится приглушённым, и на несколько минут он получает возможность побыть почти в одиночестве. Но потом мысленные стены, кто бы из них их ни возводил, рушатся снова. И он слышит — вспышку беспокойства, если Косс молчит слишком долго. Волну облегчения, когда он заговаривает о чём-то. Вину, которая заполняет свободное пространство, как клубы едкого дыма.
Он не знает, как его эхо воспринимает Моран, и пытается убедить себя, что ему всё равно.
Обычно вечера в таверне Шахара казались Морану спокойными и расслабленными. Но сейчас мягкий золотистый свет солнца, падающий в окно, и доносившийся из общего зала шум только делали напряжённую тишину более ощутимой.
Моран сидел на кровати, разложив перед собой исписанные листы — собственные записи Хейвы, ещё какие-то записи, которые она нашла. Ничего конкретного о том, что произошло с ними — о том, что Моран сделал с ними — но она сказала, что это, по крайней мере, поможет им понять, что делать дальше. Пока получалось не очень. Моран не привык воспринимать магию через схемы. Всё, что он знал, он узнал из историй, из опыта, наблюдая за другими. Записывать у них было не принято. Он привык действовать, полагаясь на чутьё — и это работало, но куда это его привело? Нужно было по-настоящему разобраться, понять, как устроена эта энергия, которая их связывает. Он старался.
Напротив, за небольшим столом, пристроился Косс со своей пачкой записей. Что-то об основах магии тени — тоже добыла Хейва. У него-то нет никаких проблем с тем, чтобы разбираться в схемах. Хочет ли Косс этого — совсем другой вопрос.
Они просидели так уже час с лишним. Оба делали вид, что сосредоточены на попытках разобраться, и оба отчётливо ощущали эхо мыслей друг друга, и мысли эти были совсем не о теории магии.
Косс выпрямился, и Моран услышал эхо намерения и движения ещё до того, как увидел. Решительность, концентрация. Моран опустил взгляд на бумаги, чтобы не отвлекать Косса — это была уже не первая попытка, и он и так знал, что произойдёт.
Повеет холодом. Воздух перед Коссом потемнеет, тень сгустится, пытаясь обрести форму. Простое упражнение, основа для создания иллюзий и для многого другого. Направить тень туда, куда тебе нужно. Косс раскроет ладонь — напряжённо, сосредоточенно. А потом тень замерцает и развеется.
Вот и на этот раз.
Эхо: разочарование, тяжёлое, как камень на дне холодной реки.
Косс попробовал ещё раз — тень сгустилась снова, почти до конца — но снова непослушно рассеялась.
— Ты прикладываешь слишком много усилий, — не удержался от комментария Моран, не поднимая взгляда от бумаг. — Тень этого не любит. Тебе нужно…
— Я знаю, что мне нужно делать, — ровным голосом ответил Косс. — Я читать умею.
— Чтение — не то же самое, что...
— Я в курсе.
Моран поднял на него взгляд. Косс рассматривал свои руки с таким видом, будто они были в чём-то виноваты. Потом попробовал ещё раз. Тень сгустилась и тут же рассеялась, растворившись, словно дым.
— Ты с ней будто борешься, — произнёс Моран, откладывая в сторону схему, в которой пытался разобраться. — Тень плохо реагирует на…
— На что? На сопротивление? — перебил его Косс, коротко усмехнувшись. — Ну прости, что я не встречаю её с распростёртыми объятиями.
— Я не это хотел… — Моран замолчал, шумно вздохнул, стараясь оставаться спокойным. — Я просто пытаюсь помочь тебе, чтобы ты понял, как работает эта магия, если только правильно...
— Моран, в тени для меня нет ничего правильного. — Косс повернулся, глядя прямо на него. Эхо: вспышка раздражения, почти гнева. — И никогда не будет. Эта энергия не должна была быть моей. Я не должен был… — Резким взмахом руки он показал на остатки тени, которые рассеивались в воздухе. — Так что твои объяснения не особо помогают.
— Я вовсе не пытаюсь тебя переубедить. — Моран ощутил, как поднимается его собственное раздражение, и попытался заглушить его. — Нам просто нужно хотя бы разобраться, что ты сейчас можешь делать со своей магией, а что нет, понять, как тень повлияла на тебя — это…
— Что? Важно? Полезно? — Косс резко встал, и несколько листов бумаги слетели со стола. — Или тебе просто понравилось решать, что мне нужно? Что будет лучше для нас?
— Это не так.
— Уверен? — с раздражением переспросил Косс. Эхо: обида, злость, боль, переплетённые так, что не отделить одно от другого. — Ты решил, что я должен выжить. Ты решил дать мне магию тени. Ты заставил меня проснуться. А теперь ты решишь, что я должен просто… что? Смириться? Приспособиться? Научиться магии заново?
— А какие ещё у тебя есть варианты? — Слова прозвучали резче, чем Моран рассчитывал. — Это случилось. Нам этого не изменить. Единственное, что остаётся — попытаться понять…
— Понять что? Как с этим жить? Как использовать это наилучшим образом? — Косс усмехнулся, бледно и безрадостно.
— Да! — Моран теперь тоже встал, забыв о своих заметках. — Именно. Мне тоже не нравится, что ты злишься на всё, что случилось. Мне жаль, что это не то, чего ты хотел. Но всё случилось так, как случилось, и делать вид, что это…
Слова застряли у него в горле. Он услышал их — по-настоящему услышал — и они звучали до неприятного похоже на то, что он слышал от старейшин в детстве. Поток привёл нас сюда, и мы должны принять обстоятельства, в которых оказались. Не пытайся их изменить, учись справляться как есть. Те же слова, которые когда-то выводили его из себя своей несправедливостью. Принять бессмысленный труд. Принять враждебность местных. Принять всё это, потому что жалобы всё равно ничего не изменят, и потому что поток не показывает путей к бегству. Когда-то он ушёл один, потому что ненавидел эти слова. И вот теперь он повторял их Коссу. Прими то, что я с тобой сделал. Двигайся дальше. Разберёшься.
Осознание этого окатило его холодной водой, но брать слова назад было уже поздно.
— Я не «делаю вид», — тихо ответил Косс. — Мне правда больно. Потому что я помню, кем я был, понимаю, чего ты меня лишил, а ты пытаешься заставить меня примириться с этим. Пытаешься научить меня использовать то, чего вообще не должно было… — Он запнулся, замолчал, посмотрел на Морана.
Эхо: боль от потери, для которой не найдётся меры, холодный огонь гнева, и ещё, за всем этим — зияющая пустота там, где раньше был свет.
— Не я забрал у тебя свет, — ответил Моран, понимая, что убедительного оправдания не выйдет.
— Ты притушил его. Ты принял это решение. — Его голос стал немного громче. — И теперь хочешь, чтобы я — что? Был благодарен? Принял это всё? Приспособился?
— Я хотел, чтобы ты выжил!
Моран вздрогнул от звука собственного голоса, ощущая, что его запасы спокойствия на пределе, как бы осторожно он ни старался отвечать.
— Выжил — вот так? — Косс снова говорил тихо, но Морану показалось, что звучит это ещё хуже, чем крик. — Да я сам себя не узнаю, Моран. — Он опустил взгляд, рассматривая свои руки. — Я больше не знаю, кто я. Каждый раз, когда я пытаюсь использовать магию, я натыкаюсь на пустоту, а ты убеждаешь меня просто это принять — как будто потерять себя это что-то, что можно просто принять.
— Ты вовсе не потерял себя. — И снова, произнеся вслух то, что столько раз за последние дни повторил мысленно, убеждая — оправдывая — себя, он услышал, как лживо, неверно это звучит. И подумал, что Косс ведь услышит эхо, услышит, что Моран сам себе не верит. Он всё ещё не мог до конца к этому привыкнуть.
— Так ли? — Косс посмотрел на него, и в его глазах — теперь выцветших, бледно-зелёных — промелькнуло что-то, чего Моран не успел прочесть. — Скажи мне, что же осталось. Давай. Скажи, что же ты спас.
— Всё, что имеет значение...
— Моя магия имеет значение! Мой свет… — Косс замолчал, медленно вдохнул, словно сдерживая боль. — Это не просто энергия, не просто магия. Это то, как я видел мир, как исцелял, как… — Он замолчал, прикрыл глаза. — Тебе просто не понять. Для тебя тень — часть твоей природы, дом, который в тебе. А для меня это напоминание — каждую секунду каждого дня — о том, чего я лишился.
— И что я, по-твоему, должен был сделать? — Моран невольно повысил голос. — Смотреть, как ты умираешь? Позволить войду забрать тебя? Ты говоришь так, будто я не жизнь тебе спас, а предал, как будто я должен был…
— Ты должен был сдержать проклятое обещание!
Эхо: Косс жалеет о том, что сказал, но и оправдываться не станет.
— Я не мог, — тихо повторил Моран. — Не мог смотреть, как ты умираешь.
— Это был не твой выбор.
— Мой тоже. Потому что это мне потом пришлось бы с ним жить. — Моран почувствовал в груди холодную тяжесть. — Потому что это мне пришлось бы уходить из этого мира одному. Это я провёл бы остаток жизни, зная, что мог что-то сделать, но не решился.
— И вот, значит, решился. — Косс пристально смотрел на него, его голос звучал бесцветно, устало. — Решился превратить меня… во что?
— Не преувеличивай.
— Да? Ну докажи мне, что я не прав. Расскажи, что осталось от светлого мага, которого ты знал.
— Это всё ещё ты, — произнёс Моран, но прозвучало это предательски неубедительно. — Твоя память, твой характер, ты…
— Всё, что я знал о магии, потеряло смысл. — Косс снова посмотрел на свои руки. — Света почти не осталось. Я словно в чужом теле. У меня даже глаза другого цвета, Моран. Каждый раз, когда я смотрюсь в зеркало, я думаю о том, что ты сделал.
— Что я сделал. — Моран пытался сдерживать злость, но с каждой секундой это получалось всё хуже. — Я отдал тебе часть своей жизненной силы. Если эта энергия изменила тебя… если ты не можешь просто принять это и жить дальше...
— ...дальше? — Косс коротко, болезненно усмехнулся. — Ради чего? Научиться твоей магии? Научиться делать вид, что всё нормально? Научиться благодарить тебя за то, что ты сделал, когда лучше бы…
— Не надо, — резко перебил его Моран. — Не говори так.
— Почему же? Потому что это правда? Потому что я просил этого не делать, но ты решил иначе?
— Потому что ты решил умереть! Потому что ты говорил о своей семье, о том, что ты должен быть с ними, о том… — Моран оборвал себя на полуслове, отступил на шаг, но было уже поздно. Косс застыл совершенно неподвижно. А потом спросил угрожающе тихим голосом:
— О чём же?
Моран понимал, что ему следовало бы остановиться. Аккуратно отойти от того края, у которого оказались они оба. Но несколько дней напряжения, попыток выддерживать дистанцию, отстранённой злости Косса, его собственной вины и постоянного давления чужих эмоций — до предела истощили его терпение.
— О том, что ты должен умереть, как они. О том, что это справедливо. Что ты должен был остаться там ещё тогда. — Он говорил быстро, резко. — Ты был готов умереть, потому что столько лет думал про их гибель как про свою цель. Как будто, если ты остался в живых, то предаёшь их.
Косс побледнел. Эхо: холодное осознание, боль, от которой у самого Морана заныло в груди.
— Эта память для тебя просто оправдание, повод сдаться. — Он хотел остановиться, но в то же время понимал, что это вряд ли уже что-то исправит, и потому продолжал. — Сколько лет уже прошло? А ты никогда не задерживаешься на одном месте, никогда не подпускаешь никого близко, потому что только тем и занят, что горюешь о том, что случилось десяток лет назад и что давно пора бы…
— Замолчи.
— Ты просто не умеешь жить дальше. Ты держишься за одно это воспоминание о твоём погибшем мире, будто только оно тебя и определяет. Может, тебе на самом деле поэтому так не по душе то, что я сделал — потому что я не дал тебе умереть, как они. Не дал воссоединиться с ними в идеальном трагическом финале, который ты себе…
— Замолчи!
Моран замолчал, тяжело дыша, словно сказанное измотало его не хуже бега.
Эхо: боль Косса — разбитое стекло, острые осколки, которые ранят, стоит только дотронуться. И его собственное: ощущение дурноты от осознания того, что он только что сказал.
— Я не имел в виду…
— Имел, — резко перебил его Косс, и от звука его голоса Морану снова представились битые осколки. — До последнего слова. Я же чувствую, куда деваться. Чувствую, каким ты меня видишь. Бедный Косс, так зациклился на своих потерях, что не может поблагодарить за то, что его спасли.
— Вовсе не… — Моран ещё раз безнадёжно попытался взять слова назад.
— Разве? — Косс посмотрел на него спокойно, внимательно. — Ты считаешь меня слабым. Жалким. И эта связь — я тоже слышу эхо, так что не надо пытаться мне врать.
— Я не считаю тебя слабым. Я просто думаю... — Моран замолчал, не в силах подобрать слова, которые не сделали бы всё ещё хуже.
— Вот видишь. Могу ещё подсказать: упёртым, сломленным, не сумевшим приспособиться. — Косс говорил тихо, почти шёпотом, но Моран предпочёл бы спор на повышенных тонах. Резкое противоречие между эхом и голосом начинало его пугать. Косс продолжал:
— Ты прав. Это всё верно. Но знаешь, что ещё верно? Раз за разом меня лишают выбора. Сначала войд. Потом другие люди. Теперь ты. И ещё это… — он показал рукой на пространство между ними, обозначая невидимую связь, которую отчётливо ощущали они оба.
Моран искренне хотел извиниться, но не мог найти слов. Так что ему оставалось только молча стоять, ощущая, как на него обрушивается боль Косса, смешиваясь с его собственным обжигающим и бесполезным чувством вины.
Молчание затянулось. Секунды превращались в минуты. За окном постепенно начинало темнеть.
Потом Косс заговорил, и его голос звучал спокойно — слишком спокойно.
— Ты лучше вот что запомни, Моран.
Он шагнул к мешку, в котором лежали его вещи, и вытащил небольшой нож.
— Не только ты здесь можешь принимать решения за двоих.
Моран понял, что сейчас произойдёт, но было уже поздно.
Косс приложил лезвие к ладони. Посмотрел Морану в глаза. И медленным, аккуратным движением рассёк кожу.
Боль была пронзительной, как удар молнии — острая, резкая, нестерпимая. Уже не просто эхо — настоящая боль, которую он ощутил ясно и отчётливо. Он вскрикнул, невольно схватившись за левую ладонь, и тут до него докатилось и эхо намерения Косса — желание причинить боль себе и ему, мрачное удовлетворение, потому что он заставил Морана почувствовать то же, что и он, сожаление, отчаяние…
От вихря эмоций и боли у Морана закружилась голова, и ему пришлось опереться рукой о край кровати. Он застыл, согнувшись и пытаясь отдышаться. Косс стоял всё так же неподвижно; кровь с его ладони начала капать на пол.
— Вот так. — спокойно сказал Косс, словно не замечая пореза. — Теперь ты тоже знаешь, каково это. Когда выбор делают за тебя, а больно тебе.
Моран молча смотрел на него, на капли крови на полу, на его побледневшее лицо и выцветшие бледно-зелёные глаза.
— Раны, которые человек наносит себе сам, нельзя исцелить с помощью магии, так уж она устроена. Равновесие, некоторые говорят — справедливость. — продолжал Косс, и он произнёс это с такой насмешливой уверенностью, что Моран подумал: он говорит это не как целитель, который прочёл об этом в каком-то трактате, а как человек, которому уже доводилось проверять этот факт на практике. — Теперь и ты это знаешь. И запомнишь. Потому что будешь чувствовать это не один день. Каждый раз, когда захочешь что-то взять этой рукой. Каждый раз, когда забудешься и сожмёшь кулак. Ты будешь это чувствовать.
Косс аккуратно положил нож на стол.
Боль уже превратилась из острой вспышки в глухую, пульсирующую. Даже не глядя, Моран отчётливо ощущал, как проходит порез — обжигающая линия поперёк ладони.
— Давай перевяжу, — наконец, сумел произнести Моран.
— Зачем? — Косс не сдвинулся с места. — Опять хочешь исправить то, что я сделал? Сделать лучше?
— Давай перевяжу, — повторил Моран тише, не зная, что ещё сказать.
Несколько секунд Косс стоял всё так же молча и неподвижно. Потом медленно протянул ему руку.
Моран осторожно подошёл к нему. Левая ладонь горела от боли, хотя он понимал, что на самом деле она осталась неповреждённой. Он осторожно осмотрел ладонь Косса. Порез неглубокий, ровный, не опасный, но болезненный — это он и сам чувствует. Острый же у него нож.
Он подтолкнул Косса к кровати, и тот покорно сел. Тогда Моран устроился рядом, подтянул поближе свои вещи, выудил из мешка чистую тряпицу и флягу с водой, и стал аккуратно перевязывать рану, с каждым движением ощущая, как боль отдаётся в его собственной ладони. Косс наблюдал за его действиями со всё тем же молчаливым спокойствием.
— Мне нужно было, чтобы ты понял, — наконец, произнёс Косс тихо, почти шёпотом. — Каждое решение, которое ты принимаешь — вот так я его ощущаю.
Моран закончил с перевязкой, поморщился от отражённой боли.
— Понимаю, — так же тихо ответил он. — Я-то понимаю.
Некоторое время они сидели молча, ощущая общую для обоих боль, которая не давала о себе забыть, а за окном постепенно сгущались сумерки.
Снаружи доносился мирный гул обычной жизни — голоса путников, шаги, скрип колёс, кажется, даже еле слышная далёкая музыка. Но здесь, в этой небольшой комнате, хватало места только для молчания, общей боли и тяжести всего, что они сказали и сделали.
Потом Косс заговорил снова:
— Не могу больше здесь оставаться.
Моран повернул голову и посмотрел на него.
— Я не про эту комнату, — пояснил он. — И не про таверну, спасибо Шахару за гостеприимство. В принципе на Перекрёстке. Слишком много людей. Слишком шумно. Слишком тесно. — Он запнулся, подбирая слова, потом продолжил. — Кажется, в дороге будет легче, чем в четырёх стенах, когда я каждую секунду ощущаю твоё присутствие у себя в голове.
Морану сначала захотелось возразить, сказать, что ещё слишком рано, что им обоим нужно восстановить силы. Но также он слышал, что Косс говорит искренне. Что ему хочется снова оказаться в пути, на открытом пространстве, а не в комнате, где нет ничего, кроме них двоих и бесконечных отголосков друг друга.
И ещё он понял, что сам хочет того же. Он никогда не задерживался подолгу на одном месте, особенно в таком многолюдном, как Перекрёсток, и неделя здесь была для него чересчур. Возможно, если где-то и есть ответы, которые могут им помочь, то они не в обрывочных записях, которые добыла Хейва. Сегодня они ещё раз убедились, что от них никакого толка. Им нужно что-то большее, чем невнятные легенды и слухи, им нужно найти тех, кто действительно изучал такую магию. А может быть… его народ никогда не учился по книгам. Если ответы и есть — то они в окраинных мирах, где о подобной магии не просто рассказывают, где, может быть, с ней живут.
— Хорошо, — сказал он. — Будем собираться в дорогу.