03.02 Возвращение

Там, где он находится, нет времени. Ему кажется, что он всё-таки существует, но он не знает, где, как или когда, и всё затянуто туманом.

Последнее, что он помнит — нож. Тонкое, холодное лезвие. Вспышка боли. Падение, не в пространстве, а в колодце собственного сознания, глубже и глубже, пока не остаётся ни памяти, ни боли.

Теперь он здесь, где бы это “здесь” ни находилось.

Тихо. Никаких разговоров, никаких споров, никакого неотступного эха чужих эмоций.

Темно. Но не страшно, как это бывает, когда теряешь тропу в ночи. Темнота, которая обещает покой, обещает возможность закрыть глаза и не думать больше ни о чём.

Холодно. Мелькает мысль, что, наверное, так же холодно на дне океана, куда никогда не проникает солнце. Холод, который не причиняет боли, потому что становится частью тебя.

Он не думает обо всём этом словами, потому что здесь нет слов, но какая-то часть его сознания мимолётно отмечает ощущения. Вот что такое покой. Не удовольствие, не радость — просто пустота. Ни боли, ни решений, ни неотступного давящего ощущения, что всё не так, ни постоянных напоминаний о том, что он потерял и во что превратился.

Он может остаться здесь.

Зачем ему быть где-то ещё?

Потом что-то меняется.

Как будто рябь проходит по спокойной воде, поначалу едва заметная. Но потом она повторяется. Повторяется снова.

Кто-то его зовёт. Здесь нет слов и имён, но есть намерение, есть присутствие. Знакомое присутствие — кто-то ищет его в темноте.

Нет.

Он не произносит этого словами, но что-то в нём стремится оттолкнуть источник этого волнения. Он нашёл покой. Он останется здесь.

Чужое присутствие становится настойчивее.

Оно приносит воспоминание, общее воспоминание — он будто смотрит на него с двух точек зрения одновременно. Серебристый лес, пурпурные листья, лоскут, который ещё недавно не был воплощён. Спор о характеристиках порталов. Его память отзывается на это против его воли, наперекор его желанию остаться развеянным в темноте.

Отпусти меня. Нет. Не заставляй меня возвращаться.

Он пытается сопротивляться, но для того, чтобы сопротивляться, нужно быть — а именно этого от него и пытается добиться незваный гость. Постепенно память возвращается. Сознание собирается, обретает форму, как пар, оседающий на холодном стекле, — а вместе с ним возвращаются память и боль. Память о том, кем он был и кем он стал. Память о ноже, о потерянном свете, о нарушенных обещаниях — всё это ждало его на поверхности, терпеливо и неизбежно. Существование в облаке чужих мыслей и эмоций. Окраинные миры. Нож. Всё это ждёт его на поверхности.

Он пытается вернуться на глубину. Погрузиться во тьму, которая не будет требовать от него ничего, кроме молчания.

Чужое присутствие не отпускает его. Заставляет подниматься выше, к свету, к пробуждению, куда-то, где ему придётся быть. Оно что-то говорит, обращаясь к нему. Слов не разобрать, здесь нет слов, но за ними мольба, просьба и неотступное стремление заставить его вернуться.

Не важно. Он на это не соглашался. Он хочет остаться здесь.

Но выбор, похоже, опять ему не принадлежит.

На четвёртый день Атка решила, что сознание самого Морана достаточно устойчиво, чтобы попытаться вывести в мир яви другого. А может быть, она просто решила, что дальше откладывать не получится. — Чем дольше он остаётся там, где он сейчас находится, тем сложнее ему будет проснуться, — объяснила она. — Рана будет заживать постепенно, и лучше, если он при этом будет в сознании.

Она произнесла это спокойно, но Морану послышались в её голосе одновременно тревога и любопытство. Да, она искренне хотела им помочь, но, похоже, и увидеть вблизи редкую магию хотела не меньше.

— Как это должно выглядеть? — спросил Моран. До этого каждый раз он действовал, опираясь на интуицию, или просто наугад, и теперь надеялся, что услышит совет от кого-то, кто понимает в этой магии больше, чем он сам.

— Он не захочет подниматься на поверхность сам — тебе нужно будет показать ему путь. Я не думаю, что он не просыпается, потому что не может. Скорее, не хочет. Предпочитает держаться подальше от яви, потому что не видит в ней ничего, кроме боли.

— А что, если он не захочет возвращаться?

Атка посмотрела на Косса, потом снова на него.

— Тогда тебе нужно будет решить, насколько сильно ты готов применить силу.

Моран сделал глубокий вдох и попытался прислушаться. Больше, чем прислушаться — прикоснуться к той энергии, которая связывала их, последовать за ней. Он закрыл глаза и сосредоточился на присутствии — слабом, но неизменном, которое он ощущал всё эти дни.

Перед ним открылась дверь, и по другую сторону этой двери была тьма. Тихая, как стоячая вода. Почти умиротворённая. На этот раз Моран не остановился на пороге и двинулся дальше.

Почти сразу он понял, что темнота, которая окружала его, в каком-то смысле живая, и в ней было растворено присутствие Косса. Он притаился здесь, в глубине собственной души. Здесь так тихо. Безопасно. Моран отогнал эту мысль. Это не его мысль. Но само это пространство приглашало его остановиться, остаться, забыть обо всём остальном.

Косс.

Молчание. И всё то же растворённое в воздухе присутствие.

Косс, ты слышишь?

Всё равно что пытаться дозваться кого-то в тумане.

Моран попытался ухватиться за что-то более конкретное. Воспоминание. Они тогда поспорили с пешими картографами, выясняя, кому приходится труднее; они описывали недавно возникшие лоскуты, и Косс невыносимо дотошно относился к характеристикам порталов, доказывая, что нужно наносить их на карту во всех мельчайших подробностях.

Несколько секунд — хотя он не был вполне уверен, что в этом пространстве представляло собой время, — ничего не изменилось.

Потом он заметил искру. Сознание, которое собралось вокруг этого воспоминания, превратившись из рассеянного присутствия в слабый источник тепла.

Моран попытался направить его — указать дорогу к поверхности, к свету — и тут же почувствовал сопротивление.

Я знаю, здесь, в тишине, проще. Я знаю, ты не хочешь возвращаться. Но я всё равно прошу тебя вернуться.

То, что он произносил, — не слова. В этом пространстве не было слов.

Сопротивление, которое он ощущал, — не противостояние, не отказ, а инерция покоя; тяжёлое спокойствие сознания, которое нашло приют на глубине и не хотело возвращаться.

Моран повторил, настойчивее.

Я не позволю тебе просто исчезнуть, раствориться в тьме.

Что-то изменилось. Рассеянная тьма сместилась, тепло обрело форму, с формой воплотилось сознание, а вместе с ним и боль. Эхо боли и памяти, всего, от чего Косс пытался скрыться здесь.

Присутствие попыталось рассеяться снова, снова превратиться в безликое пространство, но Моран не отпустил его.

— Я понимаю. Понимаю, возвращаться больно. Но ты не можешь оставаться здесь навсегда.

Он продолжал убеждать, продолжал делать то, что делал всегда, — прокладывать путь.

Моран сначала почувствовал возвращение, потом услышал резкий вдох, и только тогда сам открыл глаза.

Косс смотрел на него растерянно, непонимающе. Попытался приподняться, поднял руку, коснулся повязки на шее — и в этот момент понял.

Понял, что он всё ещё жив.

— Осторожно, — сказала Атка, кажется, единственная из них, кто в этот момент был способна что-то произнести. — Не пытайся говорить. Рана ещё не зажила. Прошло четыре дня.

Косс будто не слышал её. Он нашёл взглядом Морана, и на того обрушилась волна эмоций, которые смешивались, сменяли друг друга. Отчаяние. Разочарование. Предательство. И потом, следом за всем этим, смирение. Конечно, Моран его не отпустил и в этот раз.

Чего еще ему было ожидать.

— Я понимаю, — произнёс Моран уже вслух, как бы продолжая то, что говорил там, во тьме. — Ты не хотел возвращаться. Не хотел просыпаться. Ты злишься на меня. Но мы здесь, мы добрались до цели, и нам остаётся только пытаться понять, что делать дальше.

Косс прикрыл глаза — не отступая снова в пустоту, нет, теперь это было вряд ли возможно, но отгораживаясь от мира.

На Морана повеяло опустошённостью. Как в последние дни перед той ночью, только теперь её окутывало усталое принятие. Он совершил попытку, потерпел неудачу, и пока что всё, что ему остаётся, — продолжать существовать.

Косс видит незнакомый потолок. Потёртый серый камень. Свет падает откуда-то сбоку. После мягкой темноты всё кажется слишком резким, и это ощущение сходится в одной точке. Он поднимает руку — какая-то часть его сознания молчаливо удивляется тому, что он вообще может это сделать — и касается шеи. Пальцы натыкаются на повязку, и он вспоминает до конца. До момента, когда он почувствовал облегчение от того, что всё это наконец-то закончится. А теперь оказалось, что он всё ещё здесь. Всё ещё жив. Всё ещё привязан к телу, которое не принадлежит ему до конца. Он слышит, как кто-то говорит, обращаясь к нему. Женский голос, незнакомый, спокойный. Слов ещё не различить.

Потом его взгляд находит Морана. Тот смотрит на него, и в его взгляде смешиваются те же эмоции, что и всегда. Вина. Тревога. Облегчение. Надежда. Снова вина. Всё это не важно, всё это не имеет смысла.

Единственное, что имеет смысл, — Моран снова не смог его отпустить.

Косс закрывает глаза. Он хотел бы снова погрузиться в ту тьму, где можно не существовать, но теперь это уже невозможно. А вот молчания у него никому не отнять.

Моран кладёт руку ему на плечо, и эхо становится ещё слышнее, хотел он того или нет. Косс не пытается отстраниться — у него нет на это сил. Он лежит неподвижно и осторожно, сосредоточенно дышит — каждый вдох отзывается тягучей болью в ране, напоминая о том, что он потерпел неудачу, — и пережидает возвращение сознания так же, как до этого переносил многое другое: ожидая, пока это закончится. Он умеет ждать долго.

Молчание ощущается как возвращение домой. Косс вспоминает, что с тех пор, как его родной мир перестал существовать, молчание всегда было для него приютом. На какое-то время он решил, что это осталось в прошлом, но теперь с некоторым удивлением обнаруживает, что ничего не забыл.

Молчание принимает его в свои объятия.

Поначалу у него есть удобное оправдание. Рана ещё не зажила, движения и слова причиняют боль. Атка говорит ему, что даже её средствами пройдёт ещё не один день, и он отвечает ей спокойным взглядом. Он и так это знает.

Моран большую часть времени держится рядом, часто излучая тихую тревогу. Он пытается прочесть молчание, понять, что за ним стоит — спокойствие или что-то ещё. Косс и сам не знает. Он знает только, что теперь и молчание ему не принадлежит. Но, по крайней мере, молчание даёт ему отдохнуть. Иногда ему кажется, что Моран вот-вот соберётся задать какой-то вопрос, но раз за разом решает этого не делать, видимо, зная, что всё равно его встретит лишь молчание. Вот и хорошо.

Атка приносит ему воды, проверяет повязку. Её движения всегда остаются спокойными — или это ему только кажется, потому что он имеет роскошь не слышать её эмоций. Её вопросы простые, и для того, чтобы ответить на них, не нужно слов. Она воспринимает его молчание как факт, не как проблему или повод для тревоги. Может, у неё просто хватает других забот.

В какой-то момент — он не пытается считать дни — Атка приносит ему книгу из того, что есть у неё в закромах. — Об энергии окраинных миров, — говорит она. — Во-первых, если вы тут надолго задержитесь, пригодится. Во-вторых, отвлечёшься. Он не уверен, сказала ли она «если». Потом он рассматривает книгу — это оказывается несколько отдельных тетрадей, переплетённых в одну обложку, разными почерками, с пометками кое-где — видимо, самой Атки. Он отстранённо думает, что когда-то перечитал немало таких собраний, и рассеянно пролистывает её. Слова скользят мимо его восприятия, и он откладывает книгу в сторону.

Кто-то из них, Атка или Моран, всегда держится неподалёку. Присутствие Атки проще, присутствие Морана неизбежнее. Он знает, что, даже оставшись один, он всё равно под присмотром — что Моран почувствует, если он подумает о чём-то опасном, и если попытается скрыть свои мысли, тоже почувствует. Так что Косс не думает ни о чём — не потому, что изменил решение, а потому, что слишком устал.

Он слышит, как Моран снаружи занят какой-то работой, о которой попросила его Атка. В окно слышен стук металла о камень. Шорох ветра. И ещё эхо эмоций Морана: сосредоточенность, размеренное спокойствие, которое даёт простая работа. И ещё вина — вина, от которой никуда не дется, холодное течение, которое сопутствует всему.

Косс пролистывает записи, хотя понимает, что и это не поможет отвлечься от эха чужих эмоций. Он не хочет слышать чужую вину, не хочет как-то на неё отвечать, не хочет нести ещё и этот вес вместе с тем, что давит на него самого. Но и этого выбора у него нет.

Однажды, когда Морана нет поблизости, он смотрит в окно на освещенные солнцем развалины. Атка упоминала, что через этот мир прошел войд, но с тех пор прошло с только времени, что его природу уже и не определить. Косс и позволяет себе задуматься о том, что делать дальше. Он помнит, что произошло, помнит, что связь остановила его, не дала упасть в темноту, помнит, что нож дрогнул в его руке. Но, может быть, он найдёт какой-то другой способ. Более медленный? Менее предсказуемый? Он не пытается прогнать эту мысль, но и не идёт за ней следом — он просто продолжает молчать.

Атка говорит, что все эти мысли, всё то, что произошло, в какой-то степени не принадлежит ему. Что то столкновение энергий, которое он пережил и которое продолжает жить в нём — свет и тень, — порождает внутреннюю боль, которая порождает подобные мысли. Она говорит, что со временем станет легче, и что ей доводилось видеть подобное. Косс не знает, верит ли он ей, и не уверен, что его это вообще волнует. Ему достаточно молчания.

Атка считала, что проводить больше времени снаружи будет для Морана полезнее, чем сидеть рядом с Коссом. Возможно, полезнее для них обоих. Так что через пару дней он решился пройтись чуть дальше, чем обычно. Атка с утра заверила его, что окрестности безопасны, если не подходить слишком близко к границе, и что в руинах внутри защитного кольца не водилось ничего крупнее ящериц, — но посоветовала всё-таки не отходить слишком далеко.

Утро было холодным и ясным. Он шёл по улице, которая, вероятно, была одной из главных в городе — кое-где сохранились рельефы на стенах, а многие здания, судя по тому, что от них сохранилось, имели довольно внушительный размер. Моран вдруг осознал, что отдыхает, наблюдая за окружающим пространством. Он привычно отмечал ориентиры, пересечения улиц, направления — это было всё равно что отмечать переходы между лоскутами. Обычная карта, обычный мир.

Он с удивлением осознал, что, пожалуй, впервые за последние недели получил возможность просто бесцельно пройтись — не ощущая в своём сознании постоянного эха боли, или отчаяния, или тоски, на которые он не мог не откликнуться. Просто руины и тихое утро.

К умиротворению примешивалось неизбежное чувство вины, и ни одно из этих чувств не могло заглушить другое.

Он зашёл немного дальше, чем собирался. В руинах, постепенно уступавших природе, была какая-то странная красота. Время сглаживало последствия того, что здесь произошло — если и не исцеляло, то стирало их, создавая нечто совершенно новое.

Он шёл по прямой улице в тишине, погрузившись в невнятные мысли об исцелении, переменах и о том, может ли быть частью исцеления молчание. Потом вдруг вздрогнул, точно проснувшись — что-то сверкнуло на солнце впереди, промелькнула тень — и осознал, что потерял счёт времени. Солнце сдвинулось довольно заметно — или он просто забыл, где оно было, когда смотрел на небо в прошлый раз?

Он оглянулся, пытаясь понять, где находится жилище Атки, и понял, что не помнит, сворачивал ли он. Ладно. Если он поймёт, в какой стороне граница, нужно просто идти в противоположную.

Но улицы казались одинаковыми, невыносимо одинаковыми. Может, он уже забрёл к границе, где верить своему зрению вовсе нельзя. Со всех сторон одно и то же — обветренные камни, молчаливые обломки стен, лианы, мох, камни.

Стало трудно дышать.

Он окончательно перестал понимать, где находится. Руины вокруг казались одновременно знакомыми и чуждыми. Казалось, он уже здесь проходил. Возможно, он, сам того не заметив, прошёл по кругу. Вроде бы, он шёл через границу — это он помнил, но не был уверен, когда. Он видел во сне, как шёл через границу.

Он попытался сосредоточиться на той связи, которая соединяла его и Косса, но и она казалась слишком далёкой, приглушённой. Он знал, что Косс жив, что он где-то неподалёку, но его присутствие ощущалось слишком ненадёжным, чтобы использовать его как ориентир. Он попытался дышать спокойнее, попытался зацепиться восприятием за мир вокруг, как советовала Атка. Коснулся рукой поросшей мхом стены, в глубине души ожидая, что стена расступится под его рукой, оказавшись порождением сна. Камень холодит кожу, мох мягкий на ощупь. Но это уже ничего не решало. Моран не знал, как отличить реальный холод от воображаемого и есть ли вообще между ними разница.

Улица тянулась в обоих направлениях, во всех направлениях, и он не знал, откуда пришёл. Существовало ли вообще это «откуда», или он тоже увидел его во сне. Время словно замерло, он попытался вспомнить, долго ли шёл по этой улице, но не мог понять и этого. Что Атка говорила ему? Что-то насчёт того, что делать, если он потеряется. Что она говорила? Или он сам это придумал?

Он прислонился к стене, а затем опустился на холодную землю. Казалось, недавно он уже сидел вот так. Может быть, на этом самом месте, или на каком-то похожем. Может быть, он и не вставал, так и сидел у стены, а всё остальное ему просто привиделось. Что-то не сходилось — он оперся левой рукой о землю, смутно удивился, что ладонь пуста, но никак не мог вспомнить, что в ней должно было быть.

— Моран.

Голос. Женский. Смутно знакомый.

— Моран. Ты меня слышишь?

Он уже понимал слова, но ещё не вспомнил, как говорить. Попытался открыть глаза, но понятнее мир не стал.

Кто-то коснулся его плеча. Тепло.

— Ты заблудился. Это бывает. Опасности нет.

Атка. Он вспомнил. Она нашла его после того, как он перешёл границу. Сколько дней назад?

— Сосредоточься на моём голосе. На моей руке. Ты не спишь. Это настоящее.

Он попытался. Тепло помогало. Он мог сосредоточиться на чём-то конкретном.

— Слушай моё дыхание. Сосредоточься.

Она дышала ровно, ритмично. Его дыхание подстроилось под ритм.

— Молодец. Открой глаза. Посмотри на меня.

Когда он закрыл глаза? Что из того, что он видел за последнее время, на самом деле приснилось? Мир начал ускользать снова, но он всё-таки открыл глаза и увидел Атку, которая опустилась на колени перед ним, придерживая его за плечо.

— Проснулся? — спокойно произнесла она. — Глубоко же тебя унесло. Ничего, это пройдёт.

Мир по-прежнему не казался надёжным, но теперь, по крайней мере, в нём был кто-то кроме него.

— Ты не так далеко ушёл, как тебе может казаться. Прислушайся. Ты чувствуешь его присутствие?

Моран послушно прислушался. Теперь, когда сознание понемногу прояснялось, присутствие Косса неподалёку стало отчётливым. Сразу же вспыхнула тревога — значит, из-за него Атка оставила его без присмотра.

Атка удовлетворённо кивнула.

— Так лучше. Ты точно знаешь, что это реально — используй это как точку отсчёта. В следующий раз, думаю, сможешь разобраться сам.

Морану не понравилось ни то, что, судя по тому, как она это сказала, следующий раз определённо будет, ни то, что он так легко забыл о присутствии Косса, ни то, что его эхо, похоже, теперь было необходимо и ему самому.

Паника постепенно сменялась усталостью. Он осознал, насколько замёрз — видимо, он просидел на земле дольше, чем казалось.

— Сколько я так сидел? — спросил он, собираясь с силами, чтобы подняться.

— Не знаю точно. Я заметила, что тебя нет довольно долго, решила, что ты переоценил свои возможности, и отправилась тебя искать. К счастью, ты не забрался слишком далеко.

Признавать собственную слабость было неприятно. Он открывал порталы, он прошёл границу пешком, а теперь заблудился на прямой улице, в паре десятков минут от жилья.

— Ничего страшного, — произнесла Атка, видимо, прочитав его выражение лица. — Ничего удивительного. Говорила же, граница так действует на людей. Ум забывает, как отличить, что было на самом деле. Через несколько дней пройдёт. Пойдём, тебе нужно согреться.

Она помогла ему подняться, и они двинулись обратно.

С каждым шагом в сторону дома мир становился чуть надёжнее. Моран заметил это не сразу, а постепенно — как замечаешь, что дышать стало легче, уже после того, как это произошло. Присутствие Косса, которое было таким далёким и зыбким, когда он стоял на той улице и не мог понять, в какую сторону идти, теперь ощущалось всё отчётливее — не голос, не слова, просто ровное, привычное существование на том конце.

Она помогла ему подняться, и они двинулись обратно, и чем ближе они подходили к ее дому, тем отчетливее и надежнее Морану снова казалась явь. Присутствие Косса где-то впереди, которое еще недавно казалось едва уловимым, теперь становилось яснее с каждым шагом по направлению к жилищу.

– Ты оставила его одного, — сказал Моран.

– Ничего не случится, — ответила Атка, не ускоряя шаг. — Он спал, когда я уходила. Ты и сам чувствуешь, что всё в порядке.

Моран молча кивнул. Он знал, что она права — и действительно чувствовал эхо спокойного сна. Но память всё равно возвращала его к одному и тому же моменту, к страху перед тем, что может случиться, стоит ли ему только отвести взгляд.

Видимо, к этому ему тоже предстояло привыкнуть.