03.04 Молчание

На следующий день Атка решила, что они оба достаточно проснулись, чтобы обсудить, что делать дальше. Когда она вошла, Моран сидел на краю своего топчана, безуспешно пытаясь уложить в голове всё, что успел услышать от неё к этому моменту. Косс устроился на своей лежанке напротив, прислонившись к стене и обхватив колени руками. Он смотрел куда-то мимо него, но Моран чувствовал, что он всё-таки прислушивается: за мутной пеленой проглядывало усталое, осторожное внимание.

Держа в руках глиняную чашку с чаем, Атка прошлась по комнате и уселась на ящик, стоявший у окна. Еще несколько таких же ящиков дальше у стены — видимо, раньше в этом помещении что-то хранили.

Несколько секунд Атка созерцала ещё дымящийся чай, а потом заговорила.

— Возможно, кто-то из вас двоих задаётся вопросом, почему этот лоскут выглядит так, как он выглядит, и почему вам пришлось забраться так далеко. Войд прошёл через этот мир полсотни лет назад. Его природа точно неизвестна — это точно не свет и не тьма, что-то более редкое; возможно, в первые годы её можно было понять по тому, какой тип энергии отсутствует, но тогда всем было не до того, а потом стало уже неважно. Но, как бы там ни было, подобные события меняют потоки энергии в самом лоскуте и его окрестностях. Потом они могут восстановиться. Со временем. Отчасти. Именно поэтому я здесь и обосновалась — чтобы изучать следы войда. Шрамы, которые он оставляет в ткани пространства, то, как оно меняется, как поглощает то, что произошло, и что остается после.

Косс бросил на неё короткий взгляд, но не произнёс ни слова. Атка продолжала:

— Здесь, на окраинах, где лоскуты менее стабильны, подобные явления случаются нередко. У разных племён для них разные названия, но суть одна. Так что люди соединяют свои судьбы намеренно, добровольно, — она снова взглянула на Морана, — чтобы защититься. Подобно тому, как путники на горном склоне связываются друг с другом, чтобы не упасть. По двое. Или группой. И я вижу в изучении этих традиций определённые перспективы, — она вздохнула, — но это к делу не относится. Я всё это рассказываю, чтобы вы лучше понимали, с кем имеете дело. Я уже говорила: я исследователь, а не целитель.

Она отпила немного чая, помолчала. Моран ждал, пытаясь понять, к чему она ведёт.

— В общем, эта территория отчасти мне знакома, — продолжила она, явно имея в виду не только этот лоскут. — Я наблюдала, как войд и его последствия меняют течение магии, как искажается энергия, как происходит медленное исцеление. И об обрядах, создающих связи, подобные вашей, я тоже кое-что знаю. Немного, но достаточно.

Косс насторожился, хотя внешне остался совершенно безразличным.

— Известные мне обряды устроены несколько иначе, чем то, что, как я понимаю, использовали вы.

Морану очень хотелось отвести взгляд, но он продолжал слушать.

— Есть и традиции, в которых упоминается, как разорвать такую связь. Так что я не хочу, чтобы вы думали, что это невозможно в принципе.

Моран ждал, когда она скажет «но». Она покрутила чашку в руках.

— Вас связывает не просто энергия, а жизненная сила. То, что произошло в самом начале. А потом то, что произошло несколько дней назад. — Она посмотрела на Морана. — Всё, что ты отдал, всё, чем ты поделился. Всё это тоже стало частью того, что вас связывает.

Косс по-прежнему не смотрел на них, но Моран услышал слабый отзвук. Понимание. Разочарование.

Моран вздохнул.

— То есть это всё-таки невозможно?

— Я говорю, что у меня нет решения, которое я могла бы вам предложить. И судя по тому, что я вижу в вас — сейчас любое решение было бы опасным для вас обоих. И даже если бы у кого-то это решение было, такое переплетение света и тени, и жизненной силы, и эмоций — Косс едва заметно вздрогнул, когда она это сказала, — о подобном мне слышать не доводилось. Это делает вашу историю уникальной, — сказала она почти извиняющимся тоном, — уникальной, бесконечно интересной, и, вероятно, неразрешимой.

Моран кивнул. Сказать ему было нечего. Он подозревал это с самого начала, хотя и позволял себе надеяться, а теперь прятаться от этих мыслей больше не было смысла, и на него вдруг повеяло той же тишиной, которую Косс знал изнутри.

— Получается, мы проделали этот путь, этот поиск впустую?

Можно было просто остаться. На перекрёстке. На трёх холмах. Где-то там, на окраинах. Или просто где-то у озера, в котором отражалось искажённое войдом небо. Вряд ли бы это изменило финал, впрочем…

— Я вовсе не хочу это сказать, — продолжила она, медленно поворачивая в руках чашку, тщательно подбирая слова, явно обдумывая что-то. — У меня нет для вас решения, но есть совет. Время и место. Место, которое называется Осень. Есть один лоскут, довольно просторный, в нескольких днях отсюда, дальше. Там поселение, которое когда-то назвали Ключ-и-Омут, но местные называют его просто Осень — потому что там, собственно, всегда осень. Некоторые предпочитают говорить, что это омут. Энергетический. В общем, как его ни называй, энергия там движется медленнее, чем в окрестностях, приглушая и то, что снаружи, и то, что внутри. Я знаю людей, которые отправлялись туда, когда им было нужно тихое место, и знаю тех, кто оставался там надолго. Это место не исцелит, но оно даст вам время. Передышку. Возможность хотя бы попытаться приспособиться к тому, что произошло и происходит.

Приспособиться.

Косс смотрел в окно, и его молчание показалось в этот момент оглушительным, непроницаемым.

— Четыре перехода отсюда, — продолжала Атка, словно это было дело решённое. — Где-то есть стабильные порталы, но я думаю, что безопаснее будет идти по плоской карте. Если вы задержитесь в этих местах, стоит к этому привыкнуть.

Моран понял то, чего она не сказала вслух, потому что и сам успел подумать об этом: чтобы пройти через портал, особенно в непредсказуемых и нестабильных окраинных мирах, нужно быть в ясном сознании, и он не был уверен, что Косс сейчас с этим справится. Сухопутные границы, как бы ему они ни были неприятны, преодолеть на самом деле куда проще: достаточно идти вперёд и не быть одному. Вполне выполнимая задача.

— Думаю, провожу вас до края Осени, — продолжала она. — Припомню, давно не бывала там, но думаю, что Пристань существует там до сих пор.

Моран посмотрел на неё с некоторым удивлением. Он, в конце концов, не мог понять, почему она готова потратить столько времени на помощь двум путникам, которые едва не погибли у неё на пороге. Она заметила его настороженность.

— Это окраинные миры. Обмен и помощь здесь ещё важнее. У меня есть возможность что-то делать для вас, и я это делаю, хотя это немного и не то, за чем вы пришли.

Морану показалось, что за её словами скрывается что-то ещё — любопытство? Одиночество? Но он не стал уточнять. Давящая усталость, которая исходила от Косса, снова начала просачиваться и в его собственные мысли, и ему приходилось напоминать себе, что эти ощущения ему не принадлежат.

— Как скоро? — только и сумел спросить он, и тут же подумал, что время здесь всё равно не имеет особого смысла. Атка внимательно посмотрела на Косса, отпила чай.

— Думаю, ещё несколько дней. Тебе нужно научиться отличать сон от яви чаще, чем путать. Его ране нужно хотя бы немного затянуться. И то, и другое мои травы могут поддержать, но это всё равно потребует времени.

Моран почувствовал, что Косс теперь смотрит прямо на него. Ни враждебности, ни возражений в тех отголосках, что доносились до него, слышно не было, и Моран решил, что пока что это можно считать согласием.

— Осень, — повторила она, вставая. — У нас ещё будет время обсудить детали. Но, я думаю, если дать вам достаточно времени, вы сможете разобраться. Времени, — повторила она, выразительно глядя на Косса, — если только один из вас не окажется слишком нетерпеливым, снова.

Она ещё немного помолчала, допивая чай, а потом ушла и оставила Морана наедине с тишиной.

Дорогу к лоскуту, о котором говорила Атка, Косс потом мог вспомнить только фрагментами. Голос Атки говорил что-то о границах, ветер касался его лица; и еще он постоянно ощущал взгляд Морана. Косс был в сознании — в некотором роде. Реагировал, хотя и молчаливо, когда его спрашивали, шёл туда, куда его вели, и делал всё то, чего требует от человека существование в физическом мире. Но боль, внутренняя и внешняя, поглощала все силы, и на то, чтобы думать или помнить, их просто не оставалось.

Он не помнил точно, сколько дней они оставались в жилище Атки — в руинах; эти дни были похожи один на другой, но, по крайней мере, они ничего от него не требовали, и у него оставались силы на то, чтобы если и не отвечать, то хотя бы слышать. Потом они двинулись в путь — Атка говорила про место, которое называется Осень, и Моран согласился туда отправиться, а он сам не видел смысла возражать. Теперь движение отнимало больше сил, пейзажи необжитых лоскутов сменяли друг друга, и он едва замечал границы между ними. Тишина, которая поначалу защищала его от боли, становилась тяжёлой, вязкой, и казалось, что он не сможет нарушить молчание, даже если этого захочет. Он, впрочем, всё равно этого не хотел.

Боль отнимала силы понемногу, но неотступно, а остальное поглощала усталость. Когда Косс прислушивался — а у него на это было предостаточно времени — ему казалось, что источник этой боли скрыт где-то глубоко: дело не в ране, а в том столкновении энергий, от которого ему никуда не деться. Даже если Атка и была права, сделать с этим он всё равно ничего не мог. Иногда, обычно, когда приближался вечер, это столкновение энергий внутри становилось особенно болезненным, неустойчивым — как будто это противостояние грозило не то поглотить его сознание целиком, не то разорвать на части; он бы не отказался от любого из исходов, потому что это означало бы, что он наконец перестанет существовать и чувствовать всё это.

В особенности — постоянное, неизбежное эхо присутствия Морана. Иногда, видимо, уловив всплеск боли, он пытался помочь, сгладить или уравновесить его своей энергией. Иногда просто внимательно наблюдал. Косс перестал пытаться отделить собственную усталость от эха вины, тревоги и усталости, которое доносилось от Морана. Всё сливалось в равномерную серую хмарь, так что он перестал цепляться за детали. Пусть дни сливаются друг с другом, пусть его ведут из одного лоскута в другой — он уже не задумывался, какая у них конечная цель.

Потом мир вокруг обрёл цвет — оранжевый, золотистый, будто пропитывавший сам воздух. Что-то медленно менялось.

Первый переход показался Морану простым и обыденным, как будто они вовсе и не находились где-то в окраинных мирах. Портал открывала Атка — держа в руке небольшой оранжевый камень на цепочке, который слабо светился и, видимо, помогал ей сосредоточиться. Моран несколько раз видел, как подобные амулеты используют люди, которые научились пользоваться порталами только недавно, или те, кому приходилось делать это нечасто. Но он не ожидал увидеть такой предмет здесь, вдалеке от перекрёстков и больших торговых путей.

— Ты используешь амулет для фокусировки, — сказал он уже после того, как они втроём оставили руины за спиной и вышли в клочок тихой, безлюдной степи.

— Научилась довольно поздно — долгое время мне это было просто не нужно. Потом, когда мои интересы оказались слишком редкими, чтобы оправдать путешествие группой, вот тогда пришлось научиться. Ходить через границы одному — это, как сам видишь, для особых случаев.

Пространство вокруг было, насколько Моран мог судить, безопасным — ни нестабильной энергии, ни двоящихся теней, ни ещё чего-нибудь странного. Равнина, холмы вдалеке, прохладный ветер, мерцание границы у горизонта. Атка сказала, что дальше срезать путь вряд ли удастся — переходы нестабильные, редко используются, лучше пешком.

Косс шёл рядом с ним, спокойно глядя вперёд и ничего не говоря. Моран ощущал всё ту же отстранённую дистанцию, то же приглушённое спокойствие, которое окутывало Косса с момента пробуждения, и всё не мог понять, что скрывается за ним.

Атка шла чуть впереди, показывая дорогу, и Морана, по крайней мере, успокаивало, что ведёт кто-то, кто знает эти места лучше, чем он. Через некоторое время Атка заговорила, не оборачиваясь, обращаясь будто к ним обоим и ни к кому конкретно.

— Осень — интересное место, пожалуй, самое спокойное в округе. Во многих смыслах. Сами увидите. Последний раз, когда я там бывала, там собралось довольно много разных людей, думаю, и сейчас так. Маги, которым нужна идеальная стабильность. Уставшие в поисках тишины. Люди, которым нужна передышка. Разные люди, в общем.

Некоторое время она молчала, потом продолжила:

— Честный обмен, как и во многих местах на окраинах. Думаю, вы найдёте, как с ними рассчитаться — чем-нибудь полезным. Там есть одно место, знаю его хозяйку, Зариму — как раз для тех, кто собирается остановиться там надолго.

Моран не знал, насколько может затянуться это «надолго», но снова ничего не сказал. Он, кажется, начинал понимать, почему Косс выбирает молчание, хотя снова не был уверен, принадлежит ли этот выбор ему, или это снова лишь эхо — и не знал, есть ли ещё смысл пытаться провести эту границу. В любом случае, он был благодарен Атке за то, что она заполняет тишину, не дожидаясь от них ответа.

Так они и шли через спокойный, безлюдный лоскут, слушая то шорох ветра, то очередной комментарий Атки — об этом лоскуте, соседних лоскутах, окраинной магии, о том, что может ждать их дальше.

Они устроились на привал в тени небольшой рощицы. Костер разводить не стали, но Атка поделилась с ними сушеными фруктами и хлебом, который взяла в дорогу. Косс ел спокойно, осторожно — рана уже не была опасной, но ещё не зажила до конца.

— Рано или поздно вам придётся поговорить о том, что произошло, — произнесла Атка через некоторое время, глядя на него. — Но я думаю, этот момент наступит не раньше, чем вы доберётесь до Осени. Думаю, пока в этой тишине нет ничего опасного.

Косс поднял на неё глаза, и Моран с удивлением ощутил в его эмоциях отголосок чего-то вроде благодарности.

Она добавила, обращаясь уже к Морану:

— Тебе может казаться, что, если вы слышите эмоции друг друга, слова к этому ничего не прибавят. Но, думаю, ты и сам уже убедился, что это не так.

Моран знал, что это не так, но не понимал, что он может сказать, не рискуя сделать всё ещё хуже.

Остаток привала прошёл в молчании. Потом они двинулись дальше, к границе со следующим лоскутом. В движении было легче; к тому же Атка то и дело заполняла тишину рассуждениями — о лоскутах, через которые они шли, и о том, что ей доводилось видеть в других местах. Каждый раз Моран невольно представлял, что на это ответил бы Косс — но тот молча шёл рядом, и от этого контраст между словами и тишиной становился ещё более ощутимым.

К концу второго дня Моран начал привыкать и к этому. С переходами через границы тоже пришлось смириться. Хотя для троих путников они были вполне безопасны, ощущение неправильности, неуютности каждый раз заставляло его насторожиться. Судя по тому, что он замечал сам, и по тому, что говорила Атка, местные обитатели предпочитали пешие переходы — порталы здесь часто были нестабильными, случалось, что и выводили не туда. Один из последних переходов он вообще осознал, только когда пейзаж сменился слишком резко. Никакой неопределённости, никакой зыбкой реальности — достаточно просто идти вперёд.

Они попрощались на границе осеннего лоскута.

— До самого города отсюда недалеко, — сказала Атка, внимательно глядя на них. — Дальше доберётесь сами, это последняя граница. Порталов оттуда нет, а попутчиков найти непросто, так что попрощаемся здесь.

Морану показалось, что он уже сейчас замечает, как меняется воздух — хотя, наверное, на самом деле влияние этого тихого мира вряд ли было столь явно заметно уже от границы. Но что-то уже здесь он замечал то, о чём им говорила Атка: как энергия стекается куда-то к центру, замирает, как вода в колодце, становится спокойной, неподвижной, вязкой. Интересно, подумал он, как появилось это место? Что это — случайность, какой-то необычный вид лоскута, какого не встретишь вдали от окраин, или тоже последствия какого-то события, которое разорвало и исказило ткань пространства? Сколько явлений, которые кажутся необычными или красивыми, на самом деле представляют собой следы заживших — и часто не до конца — ран.

Атка посмотрела на Косса и добавила, привычно не ожидая ответа:

— Ответов это место тебе, может, и не даст, но оно даст тебе время. Возможно, его хватит, чтобы найти ответы, с которыми можно жить.

Косс посмотрел на неё — недолго, едва заметно кивнул и тут же снова опустил взгляд. Морану подумалось, что Атка из тех, кто понимает: молчание — это тоже в каком-то смысле ответ.

Потом они двинулись дальше уже одни. Граница, как и обещала Атка, была стабильной, переход — плавным, воздух постепенно становился медовым и густым, не душным, но каким-то медленным. Так, молча и настороженно, они вошли в место под названием Осень.