03.05 Осень

Городок, который на картах назывался Ключ-и-Омут, а местные, как им сообщила Атка, называли просто Осень, проявлял себя постепенно. За последний час воздух изменился — стал будто гуще, медленнее — как Атка и говорила, энергия здесь скорее скапливалась, чем текла. Когда они подошли к окраинам, Моран замедлил шаг и только теперь осознал, что дышит медленнее, — приспособился, как приспосабливаешься к жаре или высоте.

Это была не просто деревушка, вроде тех, которые попадались им на их пути через окраинные миры. Настоящий небольшой городок, даже покрупнее Перекрёстка, просторный лоскут — удивительно, как он сохранился так близко к нынешнему краю, не распался, пока эти места еще не были стабильными. Он слышал, что энергия разбивается о край, как волны о каменистый берег, и потому пространство чаще распадается на несколько мелких лоскутов. Наверное, Косс мог бы объяснить, почему Ключ-и-Омут оказался таким исключением.

Моран поймал себя на том, что думает про Косса так, будто его нет рядом, оглянулся — он стоял по правую руку и молча рассматривал город, точнее, просто смотрел на него. За последнее время Моран привык к его молчаливому присутствию, к тому, что до него долетают лишь отголоски эмоций и смутные сны. После того, как они перешли границу, это присутствие стало ещё более тихим, приглушённым.

— Идём, — сказал он, не ожидая ответа, и Косс молча двинулся следом.

После пустых миров, окраинных деревень и руин, среди которых обустроила своё жилище Атка, видеть настоящий живой городок было непривычно. Дома из камня и дерева, мощёные неровным камнем улицы. И деревья — деревья казались старше и важнее домов. Купы листвы всех возможных оттенков янтаря и меди, золота и ржавчины. Кроны и ветви смыкались над улицами, окрашивали падающий на них свет и будто делали его более тёплым. Небо над ними было бледно-золотистым, и Моран подозревал, что оно останется таким большую часть дня. Кто-то из прохожих взглянул на них и двинулся дальше. Похоже, здесь, как и в Перекрёстке, привыкли к путникам достаточно, чтобы перестать их замечать.

Хотя Атка упоминала, что сама не возвращалась сюда уже довольно давно, её указания о том, как найти местную «пристань», оказались вполне верными — впрочем, от этого места вполне можно было ожидать, что за годы здесь не изменится ничего. Над дверью здания он увидел символ честного обмена — такой же, как в той деревне с двоящимся полем, и во многих других лоскутах — ближе к центру они попадались тоже, но у окраин гораздо чаще. Многие миры предпочитали такой вариант каким бы то ни было ценностям: сделай что-то полезное для сообщества в обмен на передышку. Особенно убедительно знак смотрелся в местах с концентрированной магией, которая добавляла веса словам и обещаниям.

Моран ненадолго остановился перед входом, рассматривая знак. Здесь он, по крайней мере, выглядел чётким, довольно новым — видимо, его регулярно подкрашивали.

Они вошли внутрь, и Моран снова отметил, что Косс, в отличие от него самого, не рассматривает новое место, пытаясь понять, что их ожидает, а просто смотрит, спокойно и бездумно, словно не вполне наяву.

В полутёмном зале их встретила женщина — видимо, та самая Зарима, про которую упоминала Атка. Она разговаривала как человек, который видел достаточно странных гостей и слышал достаточно странных вопросов, чтобы перестать удивляться чему бы то ни было. Оплата работой или монетой, вот там можно узнать, что сейчас нужно, простые правила, общий зал, комнаты на втором этаже — она рассказывала всё это, почти не глядя на них, но под конец подняла глаза, и ее взгляд стал более внимательным: одна комната или две?

Она смотрела на него, видимо, оценив, что от его спутника ответа ждать не следует, — и при этом не удивилась и этому факту тоже. Моран задумался, пытаясь собрать всё, что он мог сказать по этому поводу, во что-то хоть сколько-нибудь внятное для того, кто не знает их истории. Атка говорила, им лучше научиться сохранять какую-то дистанцию, и в пространстве, и в мыслях, но что он мог сказать сейчас? Я не уверен, что смогу спать спокойно, если мы окажемся в разных комнатах, но я также не знаю, можно ли доверять моему суждению на этот счёт? Мне нужно знать, что с ним происходит? Ему нужно отдельное пространство и дверь, которую он сможет закрыть? Хозяйка терпеливо ждала.

— Две комнаты, рядом, — наконец произнёс он.

Она кивнула.

— Не удивляйтесь, если первые несколько дней покажутся вам странными. Или похожими на сон, или полными сна. Такое случается, пока путники привыкают к местной энергии. Особенно если они и без того несли в себе что-то тяжёлое. Обычно нужно несколько дней, чтобы привыкнуть к тишине. Найти границу между ней и собственным молчанием.

Она посмотрела на Косса, и Моран задумался — она читает энергию, или просто научилась понимать людей, потому что почти каждый, кто приходил сюда, нёс в себе какой-то груз? Может быть, она видела достаточно людей, которые предпочитают молчать.

— Обычно привыкают за два-три дня, — сказала она, отвечая на вопрос, который Моран только собирался задать. — Позже я принесу вам поесть. Спешить некуда — вы увидите, что здесь вообще никто никуда не спешит.

Косс поднимался к поверхности медленно, постепенно; окружающий мир собирался вокруг него, как фрагменты мозаики. Он лежал на чём-то мягком. Тепло. В окно падал мягкий янтарный свет. Это могло бы быть жилище Атки, но он помнил — кажется, они покинули его сколько-то дней назад.

С последнего момента, который он помнил ясно, ничего вроде бы не изменилось. Эмоции Морана по-прежнему смешивались с его собственными. Боль грызла изнутри и ныла снаружи. Но всё это стало приглушённым, словно он наблюдал всё это со стороны. Появилось чуть больше пространства, чтобы дышать. Чуть больше сил, чтобы помнить.

Осень, вспомнил он. Атка говорила, это место называется Осень. Место, где энергия похожа на стоячую воду. Вот, значит, каково это. Он почувствовал насторожённое внимание — видимо, Моран заметил его пробуждение. Сил на слова у него всё ещё не было, так что он предпочёл закрыть глаза и снова провалиться в усталость.

Энергия этого города — атмосфера, которую Атка с некоторой неприязнью описывала им как вязкую — не показалась Морану неприятной или пугающей. Он ожидал, что она будет похожа на тишину, на онемение и отсутствие ощущений, но город будто окутывало мягкое спокойствие. Между моментом, когда ему приходила в голову какая-то мысль, и моментом, когда ему удавалось довести её до конца, проходило время, тягучее, как мёд. Тот факт, что он задумывается над каждым ответом, Зариму не удивлял. Может быть, местные привыкли, приспособились к этой стоячей воде, и для них всё это совершенно обычно.

Энергия, которая связывала его с Коссом, здесь тоже ощущалась иначе. Он по-прежнему отчётливо слышал его присутствие, его настроение, но теперь чужие эмоции походили на голоса, слышные из-за закрытого окна. По крайней мере, это давало ему передышку.

В следующий раз Косс проснулся уже в другой комнате — как будто более тихой. Здесь он был один, но Моран отчётливо присутствовал где-то рядом. Он не помнил, сколько прошло с предыдущего пробуждения — фрагменты не хотели собираться в последовательность. Улицы, вдоль которых выстроились деревья, то ржавые, то золотые. Какие-то слова. То ли он просто согласился остановиться здесь, то ли не стал возражать.

Комната казалась знакомой не по виду, а по ощущению. Небольшая. Практично обставленная. Одно окно. Она чем-то напомнила ему другое помещение, в котором он проснулся однажды: когда-то давно, когда войд уничтожил его мир, а соседние лоскуты приняли немногих выживших. Время и место, в которых можно существовать, не сталкиваясь с чужими ожиданиями. Может быть, время с тех пор и правда прошло, но молчание осталось прежним.

Тот факт, что он был жив, казался ему таким же странным, неожиданным и словно незаслуженным, как и тогда. Он ведь принял решение, сделал выбор, и всё-таки этот мир не хотел его отпускать. Сейчас, здесь, когда он смотрел, как золотистый свет падает в окно, ему казалось, что он всё-таки может попытаться существовать. В теле, которое ему не принадлежало, с магией, которая оставалась для него чужой. В мире, где сам воздух приглушал боль.

Комнаты на втором этаже оказались одинаковыми, небольшими. Одно окно — в него был виден скромный внутренний дворик, — неширокая кровать, стол, сундук для вещей. Всё нужное, ничего лишнего, чисто и просто. Моран стоял в дверях, наблюдая за тем, как Косс аккуратно — стараясь лишний раз не поворачивать голову, чтобы не тревожить ещё не до конца зажившую рану — наклонился, поставил мешок на пол и сел на кровать, вбирая взглядом комнату с тем же ровным спокойствием, с которым он в последнее время смотрел на всё.

— Кажется, здесь поуютнее, чем у Атки, — сказал Моран, просто чтобы сказать что-нибудь.

Косс посмотрел на него, кивнул. Эхо: молчаливое согласие. «Да. Наверное. Если ты так считаешь. Неважно.»

Моран вспомнил, что говорила ему Атка по пути сюда, и то, что она сказала им на прощание. О том, что рано или поздно им придётся поговорить о том, что произошло и о том, что будет дальше. О том, как сам Косс видит это самое «дальше». Но для этого разговора момент всё ещё не настал.

— Я буду в соседней комнате, — сказал он вместо этого. — Если тебе что-то понадобится.

Косс повернул голову, глядя в окно, из которого падал золотистый свет. Потом снова посмотрел на него. С тех пор, как они пересекли границу этого лоскута, Косс двигался медленнее, словно каждое движение требовало преодоления инерции, а до этого нужно было ещё решить, стоит ли оно тех усилий. Атка говорила, чего-то такого здесь и стоит ожидать — он и сам всё сильнее ощущал этот эффект. Особенно теперь, когда они наконец оказались в безопасном месте: только тревога удерживала его от того, чтобы тоже покориться местной атмосфере. Он надеялся, что Атка, чьему мнению он доверял сейчас больше, чем своему, не ошиблась в своём совете. Что этой местной инерции окажется достаточно. Что он не проснётся снова среди ночи от отчаянного ощущения, что что-то не так.

— Свет здесь другой, — тихо сказал Косс, будто и не обращаясь к нему конкретно, скорее делясь наблюдением с самим собой. Моменты, когда он нарушал молчание после того, как они оказались у Атки, можно было пересчитать по пальцам, и никогда он не обращался к Морану.

— Здесь всегда осень, — ответил он. — Середина осени, наверное.

Косс ничего не ответил. Моран немного подождал, а потом вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Постоял в полутёмном коридоре, слушая тишину, собственное дыхание и эхо: спокойствие, которое уже не было тем холодным туманом, но очертания которого у него всё равно пока не получалось различить. Усталость, смирение и что-то ещё, для чего он никак не мог найти название.

Дня три спустя — впрочем, он не был уверен, что не сбился со счета — Моран сидел на краю кровати в тесной комнатке пансиона и смотрел на стену, которая отделяла его от Косса. Здесь было тихо, намного тише, чем у Шахара и в других постоялых дворах, где ему приходилось ночевать. Где-то скрипнули половицы, в коридоре послышались шаги, и снова тишина. Общий зал, насколько он успел заметить, был не таким шумным, и голоса гостей не доносились сюда. В этом городке всё было таким, и ему становилось неуютно от мысли о том, как это похоже на приглушённое, затуманенное присутствие Косса — каким оно было последние дни.

Он поверил словам Атки, он позволил себе надеяться, что этот городок, островок спокойствия, даст им — Коссу прежде всего — передышку, после которой действительно станет легче. Но ничего не изменилось.

Он не знал, чего хочет Косс, способен ли он сейчас вообще чего-то хотеть, а любые попытки прислушаться были так же безнадёжны, как и попытки с ним заговорить.

Моран наклонился вперёд, оперся локтями о колени и закрыл лицо руками.

Что, если лучше уже не станет? Если Косс так до конца и не проснётся, если эта отстранённая, смутная полужизнь и есть то, что ему осталось? Атка сказала, что энергия этого места должна на него подействовать, и что многим бывает нужно время, чтобы к ней приспособиться, но не сказала, сколько этого дожидаться. Но чего именно он ждал?

За последние несколько дней после того, как они сюда прибыли, Косс несколько раз словно просыпался, возвращаясь из тумана. Тот момент, ещё в первый день, когда он посмотрел на него, словно проснувшись, словно начал заново замечать мир. Но эти моменты, которых было немного, никогда не длились, и Моран снова оставался наедине с его приглушённым сознанием и оболочкой человека, безразлично принимавшего всё, что с ним происходило.

Моран постоянно возвращался мыслями к тому, что всё это — результат его собственных решений. Он нарушил обещание, он связал их души, изменил его магию, ещё раз не дал ему умереть, теперь притащил его сюда. Так что он был готов ждать столько, сколько будет необходимо, и помогать так, как сможет. Но это не отменяло сомнений, и от того, что он ощущал приглушённое присутствие Косса, легче не становилось. Иногда каждая минута молчания, каждый безразличный взгляд казались доказательством вины.

Поглощённый сомнениями, Моран перестал сдерживать эмоции. Последние недели он старался сглаживать, приглушать их, чтобы эхо не долетало до Косса. Но сейчас это вдруг показалось ему бессмысленным. Какая разница, если Косс всё равно вряд ли что-то слышит за этим серым туманом. Какой смысл тратить энергию на то, чтобы сдерживать, контролировать, пытаться удержать то, что постоянно норовит рассыпаться на части.

Вес всего, что произошло за последние дни, вдруг стал ощутим почти физически — как груз, который не даёт дышать. Вина. Усталость. Страх. Надежда, которая разбивалась каждый раз, когда Косс снова будто просыпался, но пробуждение снова оказывалось мимолётным.

Вот и сейчас он не ощущал ничего, кроме глухой, сонной тишины. Моран зажмурился и сильнее прижал ладони к лицу, пережидая волну тоски.

А потом что-то изменилось — как будто лёд, сковавший реку, нет, не начал таять, но, по крайней мере, сдвинулся с места. Как будто тишина становилась более живой. Моран замер, прислушиваясь, пытаясь понять, что происходит. Туман обретал форму, затем рассеивался, и за ним начинали проступать отголоски переживаний. Растерянность, глухая боль, но также и присутствие — что-то более устойчивое, чем те проблески сознания, которые он только и видел в последние дни.

Моран ждал, прислушиваясь к эху и ещё не доверяя тому, что слышит. Действительно, в этот раз не так, как в последние дни: ясность не рассеивалась, а напротив, становилась отчётливее. Моран шумно выдохнул, пытаясь сосредоточиться, оставаться способным, не спугнуть собственными эмоциями это ненадёжное ощущение. Он помнил, как уже несколько раз Косс будто начинал просыпаться, возвращаться, но отступал, едва соприкоснувшись с окружающим миром — и он подозревал, что правильнее будет сказать: едва ощутив его, Морана, присутствие. Нужно подождать, нужно дать ему время по-настоящему проснуться, хотя бы раз заставить себя немного держаться в стороне.

Среди отголосков, которые доносились до него, самым громким стала растерянность. Непонимание, где он находится и как здесь оказался. Фрагменты памяти, неполные и туманные, которые никак не складывались в цельную картину.

Моран встал, подошёл к двери и осторожно постучался — одновременно ощущая, как это невыносимо странно: стучаться, когда видишь чужие чувства насквозь.