00. Пустяк

Дождь перестал незадолго до заката, и город накрыла тишина. Лужи поблескивали между камней мостовой, сырость приглушила все звуки, которых было не так уж и много — те, у кого была такая возможность, пересиживали непогоду по домам. Осенние дожди вымывали цвет, заставляя всё вокруг словно сочиться тоскливой тяжестью, так что на улице мог оказаться только тот, кого вынуждают к этому какие-то важные дела — или те, кому некуда деваться. Пустяк был из вторых.

Впрочем, город после дождя ему даже нравился — возможность побыть в одиночестве, когда погода заставляет прятаться тех, кто ценит комфорт больше возможности повеселиться за его счёт. Тех, кого он не прочь бы заставить попрятаться по углам сам — но это, конечно, были пустые фантазии.

Ещё ему нравилось, как меняется цвет осенних листьев во время дождя, но об этом он никогда ни с кем не разговаривал. Во-первых, это глупо. Во-вторых, он давно усвоил, что признаться, что что-то тебе нравится — верный способ этого лишиться. Даже если это просто красивые листья — городская стая использует это, чтобы в очередной раз его достать. Так что Пустяк предпочитал опасаться и молчать.

Он прошёл по узкой улочке, держась у стены — скорее, по привычке, сейчас он ни от кого не прятался. Потом свернул в другую такую же. Плотно закрытые ставни, пустующие лавки. Под ноги то и дело попадались скользкие листья. К вечеру сгущался холод, и Пустяк видел, как его дыхание облачками растворяется в воздухе. Кажется, в этом году холодает раньше.
По дороге он вспоминал ту женщину, которая заговорила с ним несколько дней назад. Он заметил её ещё раньше, первым.

Уже с неделю, как она появилась в городе — когда большую часть дня проводишь на улицах, нового человека сложно не заметить. Некоторое время он пытался понять, что ей понадобилось в их округе. Она наблюдала за городом, она наблюдала и за ними тоже, но всегда на расстоянии. По одежде ясно, что не местная. Такие иногда заглядывали из соседних лоскутов, искали работников. Только чего она только тогда тянула? Он уже почти перестал её замечать, и тут, три дня назад, пришлая заговорила с ним.

Она остановила его у колодца и спросила его, нужна ли ему работа. Какой ей с него толк? С мальчишкой, которому даже прозвище дали «Пустяк»? Он, конечно, насторожился. Истории о пришлых, которые скрывают свои мотивы за подобными обещаниями, он слышал предостаточно. Но он слышал и другое. О том, что эти обещания иногда оказываются правдой. Даже если не надеяться найти место получше, можно хотя бы осесть не здесь, а это уже что-то. Пустяк вдруг вспомнил, как Четта однажды напился и всё повторял одну и ту же фразу: «Вот бы хоть умереть где-то ещё».

В общем, он согласился прийти в то место, которое она назвала — Кривой угол, перекрёсток за рынком, где заброшенный амбар. Возможно, его убедило именно то, что она не пыталась его уговорить. Не пыталась выглядеть дружелюбной. Не обещала ничего, что он не мог бы себе представить. Сказала только, что оттуда до границы недалеко.

Три дня он думал об этом, и в итоге всё же решился.
Холода в этом году начались слишком рано. Поэтому теперь он и шёл по узкой улочке к перекрёстку с заброшенным амбаром, то и дело поскальзываясь на размокших листьях. У него не было никого, кто мог бы пойти с ним, и он решил, что это, в конце концов, даже проще.

Он догнали его ещё до того, как дошёл до перекрёстка. Четта закричал первым, ему нравилось выступать заводилой.

— Далеко собрался, Пустяк? Думал от нас избавиться?

Прозвище уже не задевало его так, как полгода назад, когда они его только придумали, поняв, что к предыдущему он тоже успел притереться. Оглядываться он не стал. Четта с компанией, скорее всего, всё равно увяжутся следом, но не стоит давать им лишний повод.

Ирбис увидела, как мальчишка вышел из-за угла покосившегося амбара — худой, в мешковатой потрёпанной одежде, уже промокшей и оттого серой, как и всё вокруг. Ей встречались лоскуты, в которых дожди обжигали, и лоскуты, в которых дожди придавали сил. Дождь, лишавший мир цвета, она видела впервые. Чего только не встретишь вблизи Края.

Оказавшись на открытом пространстве, мальчишка сразу же сжался, стараясь казаться незаметнее. За последние дни она дважды приняла решение и дважды передумала, и теперь хотела присмотреться к нему поближе — здесь, в черте города, но вблизи границы — чтобы всё-таки решить. Магический дар у паренька определённо был — как и характер, который заставил его откликнуться на странное, опасное предложение и прийти сюда одному. Он выглядел как тот, кто как раз им подойдёт. Но что-то в энергии, которую Ирбис читала вокруг него, заставляла её сомневаться.

В том, чтобы сомневаться в найденном, для неё не было ничего нового. Она знала, что короткого разговора — в сочетании с тем фактом, что мальчишка сюда всё-таки явился — хватит, чтобы определиться с решением. Но на этот раз такой возможности ей не дали.

Она заметила их, наверное, чуть раньше, чем сам найденный. Они подошли с соседней улицы, четверо, нет, пятеро — того же возраста, что и тот, кто был ей нужен, или чуть постарше. Прятаться они не пытались — наоборот, приближались шумно. Словно боялись, что если они останутся незамеченными, то могут испугаться и сбежать.

Такое тоже случается, как бы ловцы ни старались оставаться незамеченными. Кто-то соединяет в единое целое старые легенды, появление незнакомцев и исчезновение тех, кого и так никто не замечал. И являются либо с угрозой, либо с просьбой. Эти, кажется, были с просьбой.

Исполнить её она, разумеется, не сможет.

Ирбис вышла из просвета между домами, где она поджидала найденного, и направилась к нему. Тот стоял неподвижно, прижавшись к стене, и кажется, не видел Ирбис. Всё его внимание было приковано к тем пятерым, что вышли на перекрёсток с другой стороны. Кажется, мальчишка их знал. И боялся.

— Вы забираете детей, — крикнул ей тот, кто шёл первым, остановившись на расстоянии нескольких шагов. — Уводите через границу. Мы пойдём с вами. — Это всё... — он хотел сказать что-то ещё, но вместо этого просто окинул обступившие их дома и серую улицу взглядом, в котором читалось отчётливое отвращение. Остальные четверо, которые до этого держались у него за спиной, чуть выдвинулись вперёд.

Ирбис попыталась объяснить. Впрочем, если бы у неё было хорошо с объяснениями, она бы сейчас сидела в какой-нибудь из тёплых аудиторий Дома, а не выискивала перепачканных учеников в грязных окраинных деревушках.

— Это не так работает, — сказала она. — Это не от меня зависит. Кто-то подходит, кто-то нет, и я не могу просто так поменять решение. К тому же... — она прищурилась, присматриваясь повнимательнее. — Сколько им лет на вид, точно не скажешь, в таких местах они часто кажутся старше, чем есть, но лучше перестраховаться, чем притащить в Дом кого-то, кто уже не сможет адаптироваться. — К тому же, думаю, вы уже слишком долго прожили здесь.

— Звучит как оправдание, придуманное, чтобы нас не брать, — резко отозвался второй, стоящий справа от главаря. Тот помолчал несколько секунд, а затем добавил, изображая спокойствие: мы не просим вас нас забрать, мы говорим, что вы нас заберёте. Проведёте через границу.

Ирбис искренне не понимала, какие слова ей использовать, чтобы до них всё-таки дошло.

— Я не могу вас забрать, — повторила она. — Вы не справитесь.

— А он, типа, справится? — крикнул ещё один, показывая на мальчишку, который так и стоял, прижавшись к стене, словно окаменев.

— То есть вот этот на кой-то вам понадобился, да? Думаю, городскому совету будет очень интересно узнать, чем тут занимаются чужаки. Думаю, вам тут в следующий раз будут не сильно рады.

Ирбис медленно выдохнула. Проблема была не в самой угрозе. Они забирают тех, до кого ни одному городскому совету нет никакого дела. Может, кто-то даже порадуется, что на одного потенциального преступника в городе стало меньше. Проблема была в том, что, начав переходить к угрозам, такие обычно не останавливаются.

Словно подтверждая её мысли, главарь вытащил нож.

«Обычные слова уже ничего не изменяют», — поняла Ирбис, перебирая в памяти заклинания. Главарь шагнул вперёд, остальные следом за ним, без спешки.

— Давай там, — произнёс он, всё так же изображая спокойствие, которого на самом деле не было. — Если этот пустяк занимает место, которое может занять кто-то из нас, это проблема решаемая. Если ты просто не хочешь нас забрать, у тебя есть ещё время передумать. Ну или я потом заберу, что от вас двоих останется, и на этом всё.

Они думают, что численное превосходство им поможет, потому что до сих пор этого всегда было достаточно.

В следующее мгновение время на размышления кончилось. Один из мальчишек — не главарь, а тот, кто стоял рядом с ним — метнулся вперёд, не дожидаясь даже, пока лидер договорит. Тело Ирбис отреагировало раньше, чем она успела до конца осознать угрозу. Руки взметнулись в заученном жесте, вбитом многими месяцами тренировок; вспыхнула магия. Щит и удар — простое отражение угрозы.
Возможно, слишком сильное — она всё-таки не ожидала нападения, успела испугаться — но чрезмерный удар в такой ситуации лучше недостаточного.

Сияние погасло. Ирбис хорошо запомнила эту картину: двое лежат в грязи, не пытаясь подняться, словно придавленные чем-то тяжёлым. Остальные трое медленно пятятся назад, не отрывая от неё глаз; один из них прижимает к груди согнутую под нелепым, неестественным углом руку, в которой ещё несколько секунд назад держал нож.

Затем трое развернулись и бросились бежать, спотыкаясь на скользкой мостовой. Преследовать их не было смысла.

Ирбис посмотрела на оставшегося — того, из-за которого она пришла сюда, того, которого они назвали пустяком. Он так и не сдвинулся с места, но что-то в нём изменилось — она видела возмущение энергии, красноватое свечение, центром которого был он.

Она задержала взгляд на нём ещё на секунду, и то, что она увидела, окончательно определило её решение — а мысли о том, что будет с лежащими на земле, окончательно перестали её занимать.

Потом, когда они уже перейдут границу и дождевой город останется где-то позади, Ирбис будет убеждать себя, что у неё не было выбора, что когда пятеро против одного и в дело пошли ножи, выход остаётся только один, и именно им она и воспользовалась. И в этом даже будет доля правды. Она будет стараться не думать, что даже не проверила, дышат ли те, что остались лежать на мостовой (вероятно, уже нет?). В конце концов, мальчишка, которого она забрала, и которому ещё нужно было придумать имя, так никогда и не спросил у неё, что с ними стало.

Он застыл на месте и смотрел, и сам не знал, как долго он простоял неподвижно. Он увидел, как Четта упал, не пытаясь подняться, словно его придавило невидимой грудой камней. Наверное, он должен был порадоваться, что они получили своё, но почему-то не чувствовал о них вообще ничего. Остальные разбежались. Стало тихо — значит, до этого кто-то кричал, но он не был уверен — а он всё стоял. Внутри что-то сгущалось, собиралось, как гроза, и ему казалось, что в воздухе вокруг него сплетаются тёмно-красные нити. Они слабо светились, свечение становилось гуще, и он не понимал, что это, но это было красиво. Потом та девушка ухватила его за плечо, разворачивая к себе, и мир снова стал обычным.

— Идём, — сказала она, уводя его с перекрёстка. — Всё, ты теперь со мной.

Он пошёл за ней послушно, не оборачиваясь — потому что обернуться значило бы снова увидеть перекрёсток и лежащие на земле тела.

Через какое-то время, когда они почти вышли из города, она остановилась и оглянулась на него.

— Имя. Чтобы перейти границу, тебе понадобится имя.

За всё это время она ни разу не спросила, как его зовут, и сейчас не собиралась.

— Будешь Ховарри.

Звучало лучше, чем Пустяк; что угодно звучало лучше, чем Пустяк, но он рискнул спросить:

— Что это значит?

— Зверёк такой, — небрежно ответила та, уже разворачиваясь, чтобы идти дальше. — Водится в моём лоскуте. Умеет прятаться, замерев на месте. По-моему, похож. Идём.